07.08.2025
Эмиграция профессора О.С.Иоффе. 1981 год. Прощание
А.Диденко
Олимпиад Соломонович Иоффе (звучит-то имя как!) один из наиболее известных советских ученых-юристов.
Почему обратился к рассказу о нем? Не только в силу естественной потребности отдать дань памяти человеку, который оказал решающее влияние на профессиональное и личное становление, но желание по мере сил воссоздать портрет личности на фоне исторически совершенно уникальной эпохи и с соответствующими неординарными судьбами людей. Из множества встреч я выбрал эпизод довольно длительного личного общения в драматических обстоятельствах, поскольку он дал наиболее яркую вспышку чувств и позволил в дальнейшем глубже осмыслить происшедшее в увязке с мыслями по общей обдумываемой теме: «Евреи в моей жизни».
Так получилось, что среди большого числа незаурядных личностей, с которыми мне довелось тесно общаться, было немало людей еврейской национальности, среди них были и коллеги, и друзья, и конечно, Учителя. Да, те самые, с большой буквы, о которых мне хочется рассказать. Кем-то было замечено: самый сомнительный вид благодарности, это благодарность мгновенная. Совершенно согласен с этой мыслью: одно дело петь прижизненные осанны пусть даже очень достойным людям, и совсем другое - пронести самые добрые чувства и признательность в сердце сквозь года.
Несколько лет назад мне довелось побывать на встрече с Леонидом Парфеновым в Лондоне, где он рассказывал о русских евреях. Этот талантливый журналист много лет работал на Центральном телевидении на 1 канале и НТВ, потом ушел в кинодокументалистику, создав немало интересных фильмов о русской культуре и истории. В 2016 году он выпускает первую серию трилогии «Русские евреи», потом следуют еще две. Почти сразу та встреча подтолкнула меня развить прежние воспоминания об одной из линий моей жизни, связанных с людьми этой национальности, сыгравших значительную роль в моей судьбе.
Вряд ли, моя жизнь может быть особенно интересна, я сомневаюсь и в том, что далеко не многим могут быть интересны личности людей, которых уже давно нет в живых и имена которых сейчас мало кто знает. К сожалению, уходят не только люди, воды забвения вымывают из общественной памяти и воспоминания о них. И как тут не вспомнить библейское: «Дни человека - как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его». А впрочем, в Алматы, на стене дома по улице Амангельды, где он проживал, недавно установили памятную доску с именем Ю. Г. Басина. Современной молодежи и даже молодым юристам сейчас это имя не так много скажет, это мы студенты 60-х годов, учащиеся на юрфаке КазГУ произносили его с большим пиететом. Юристы по своему общественному предназначению - борцы за справедливость, и никакие отклонения и извращения не исключают эту предназначенность, и потому так важно показать тех достойных представителей юридической профессии: ученых, судей, прокуроров, адвокатов, которые верой и правдой служили этому предназначению. И если табличку установили сейчас, спустя 21 год после ухода этого выдающегося юриста и человека, значит это, говоря языком поэта, кому-нибудь нужно, как нужны, например, ежегодно проводимые в Каспийском университете «Басинские чтения». Значит, все же, кто-то обеспокоен в нашей стране, чтобы значимые имена не забывались.
Но все же затеял я эти скромные мемуары, вовсе не в целях некоторой поучительности для будущих поколений, не только из желания создать портреты настоящих интеллектуалов на фоне совершенно уникальной исторической эпохи, но скорее всего, из глубокой внутренней потребности поделиться еще раз наслаждением от воспоминаний о людях, оказавших решающее влияние на мое профессиональное и личное становление, о тех драгоценных моментах общения с ними, и низко поклониться судьбе из своих, увы, уже немалых годов за то, что она в свое время подарила возможность оказаться рядом с этими незаурядными людьми, заряжаться от них мыслями, идеями да и просто некой интеллектуально-духовной энергетикой.
Вполне объяснимо, почему я еще в юношеском возрасте, потянулся к ним, но причину того, почему они ответили мне, семнадцатилетнему, еще бестолковому парнишке, своей, если не заинтересованностью, то по крайней мере, благосклонностью, я обдумывал и не раз. Гамлетовский вопрос: «Что он Гекубе, что ему Гекуба?»- Кем я был для этих людей, кем они были для меня? Попытаюсь изложить свою версию.
Истории хорошо известно, как ответственно евреи относились к эстетической, интеллектуальной, религиозно-философской подготовке своих детей. Однако, потрясения XX века, утверждение коммунистической идеологии внесли немало коррективов в жизненный уклад евреев, но и в этих непростых и порой невыносимых условиях, им удалось сохранить самое главное: уважение и стремление к знаниям, тягу к искусству, некую недемонстративную, но убежденную изолированность в обществе, позволявшую им оставаться самими собой, не мимикрируя в угоду общественным и политическим умонастроениям. Если бы этого не случилось, советская культура не досчиталась бы сотен имен выдающихся ученых, музыкантов, писателей, художников. Правда, состоялись они не благодаря системе, а вопреки ей, состоялись благодаря тем духовным ценностям, заложенным в самой нации, и как следствие, в семейных устоях. Им было сложно ассимилироваться в некомфортной для них среде, при этом сохраняя свою самобытность, но что делать, они выживали, как могли, и искали свои глотки воздуха в душном пространстве диктатуры. А тут рядом оказывается провинциальный парнишка, снимающий комнату под крышей, ничего не понимающий в быту, но проводящий все дни в библиотеке, думающий только о науке, то есть, возможно, они увидели во мне потенциал того, к чему стремились сами, к чему хотели вести своих детей. Мне на тот момент явно не хватало образования и нужного воспитания, но было огромное желание объять необъятное. И эта устремленность к вершинам науки, видимо легко считывалась моими мудрыми еврейскими учителями такими как Басин, Ваксберг, Корецкий и другие. Не могу сказать, давало ли им что-либо общение со мной, но у меня всегда была потребность и интерес быть рядом с ними, напитываться от них знаниями жизни.
Этот мой рассказ посвящен одному из наиболее известных советских ученых-юристов Олимпиаду Соломоновичу Иоффе, по многочисленным учебникам которого учились поколения юристов, научные труды которого до сих пор сохраняют актуальность[1].
Я не был ни его учеником, ни ярким научным последователем. Были у него близкие ученики, друзья по кафедре, но так случилось, что последние годы его жизни я, несмотря на разделяющие нас страны и даже континенты, оказался к нему ближе всех. Его отношение ко мне отличалось всегда добротой, теплотой и вниманием, во время заграничных поездок он всегда заказывал место рядом с собой. Мотивы отношения ко мне О. С. Иоффе не ясны. Думаю, что после стольких перипетий, когда в очень сложный момент в его жизни он него отвернулись и ученики, и многие коллеги, он, привыкший к общему и заслуженному почитанию, по-прежнему нуждался в верном, бескорыстно влюбленном в него поклоннике, которого находил в моем лице.
С 1966 года в течение 13 лет он заведовал кафедрой гражданского права Ленинградского государственного университета. Был известен как блестящий лектор по гражданскому и римскому частному праву. Его личность очень хорошо характеризует рассказ Сергея Юрского, который в послевоенное время какой-то период обучался на юрфаке ЛГУ. «ОЛИМПИАД СОЛОМОНОВИЧ ИОФФЕ. Вот какое сочетание! Вот какой был у нас молодой доцент в самое антисемитское время. Он был ярок и оригинален во всем. Он стоял на возвышении, локтем опираясь на кафедру. На нем была рубашка с небрежно расстегнутым воротом — это при общепринятой униформе: пиджак, застегнутый на все пуговицы, и галстук. Он позволял себе КУРИТЬ, читая лекции. Он шутил и заигрывал с девушками.
В большой аудитории, где в углу на помосте стоял рояль (аудитория была одновременно актовым залом), Иоффе читал нам лекции по авторскому праву. Он приводил примеры переложений музыкальных произведений: орган — фортепьяно, фортепьяно — скрипка... Кого следует считать автором? Иоффе, перекатывая папироску в толстых губах и щурясь от дыма, садится за рояль и играет токкату Баха. Потом, после аплодисментов, поднимается со стула и говорит: «Есть еще переложение для скрипки. Я бы вам его показал, но, к сожалению, здесь нет инструмента». Пижонство? Пожалуй, чуть-чуть. Но какой блеск, какой артистизм! И, главное, он же действительно всё умеет.
Но это всё что! Иоффе читал у нас сперва курс римского права, а позже гражданское право. Так вот, вступительная лекция. 53-й год, февраль. Олимпиад Соломонович, брезгливо глядя поверх наших голов через немытые стекла высоких окон на серый, грязный снег, валивший с неба, говорит: «Мы начинаем изучать фундаментальную для юристов науку — римское право. Я мог бы сказать вам о влиянии, которое оказала на римское право работа товарища Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», но я этого не скажу и перейду прямо к делу».
Февраль 53-го! Вождь еще жив, и любая речь, любая лекция обязаны начинаться с поклона его трудам, как любой концерт в любом зале страны обязан начинаться «Песней о Сталине». «О Сталине мудром, родном и любимом...» — это молитва новой церкви. Это обязательное славословие обожествленного идола <…> И при этом вот такое начало нашего римского права. Таков был Олимпиад Иоффе, блестящий молодой лектор, несший в тех условиях традицию вольного духа университетской автономии».
Перечитывая эти строки, вспоминая свои встречи с Иоффе, заполненные долгими беседами, сопровождающимися моим невысказанным вслух восторгом его эрудицией, феноменальной памятью и искрометным юмором, всегда думаю о том, как же благосклонно судьба свела меня с этим незаурядным человеком, и как я благодарен ей за это!
В 1979 году жизнь Иоффе круто меняется: в США эмигрирует его единственная дочь, Иоффе снимают с поста заведующего кафедрой, лишают звания профессора, всех государственных наград. В такой ситуации он принимает решение покинуть родину. Эмиграция Иоффе была для меня личной драмой. Узнав о его отъезде, я стал изобретать, как бы поехать в Ленинград и попрощаться с Олимпиадом Соломоновичем. А надо сказать в те далекие годы сделать это было совсем непросто по многим причинам (не так просто в учебный год отпроситься с работы на целую неделю, не так просто найти средства на поездку, да и с билетами на самолет в то время всегда были проблемы). Когда стало известно о точных датах отъезда Олимпиада Соломоновича, я засобирался в дорогу, чтобы успеть попрощаться с ним. Я не думал о возможных неприятностях, не спрашивал ничьих советов, сам решил все организационные и материальные вопросы с поездкой. Своим решением я, естественно, поделился с Юрием Григорьевичем Басиным, самым близким другом Иоффе. Будучи человеком более опытным, Юрий Григорьевич пытался отговорить меня. Он понимал, чем может быть чревата такая поездка для меня (могли не продлить контракт на работу, создать трудности с публикациями, препятствия с намечаемой защитой докторской диссертации и т.д). Да и для него как заведующего кафедрой, сотрудник которой во время учебного года уезжает провожать «антисоветчика» этот мой порыв мог обернуться самым негативным образом. Помню, как Юрий Григорьевич сказал, что сам он уже ничего не боится, но у меня могут возникнуть серьезные неприятности. Это было не холодное рассудочное предупреждение, а идущая от сердца боязнь за меня. Бережное отношение к близкому человеку, ученику, свойственное Ю.Г.Басину, я почувствовал тогда в полной мере. Но после того, как он увидел, что решимость моя не поколебалась, он перестал меня отговаривать. Поскольку я сам уже был учителем, и мне было ведомо чувство гордости за те или иные поступки своих учеников, смею предположить, что это чувство в тот момент посетило и его.
Начались сборы, поиски денег на билет и проживание в Ленинграде. В этих сборах помогали друзья и коллеги. Я вспоминаю, как рано утром на базаре был куплен огромный букет влажной, только что распустившейся сирени. Помню, как в самолете стюардессы восхищались этим букетом и кокетничая говорили, что вот, если бы им молодой человек подарили такой букет… Видимо, они были уверены, что я везу эти цветы, чтобы покорить сердце какой-то дамы. А я с грустью думал, что, увы, эта сирень везется совсем не по радостному поводу.
И вот, 2 или 3 мая 1981 года из солнечной Алма-Аты я прибыл в сырой, дождливый и холодный Ленинград. Букет сирени, который я вез, выглядел неожиданным и контрастным гостем среди этой промозглости и, прямо скажем, непраздничного настроения.
Несколько раз я встречался с Олимпиадом Соломоновичем на казахстанской земле. В Ленинград к нему я ехал впервые, если учесть довольно непростую ситуации, было несколько тревожно. Не знал, как воспримет Иоффе мой приезд (на таком психологическом жизненном сломе реакция могла быть самой неожиданной). К счастью, опасения оказались напрасными. Встретил он меня радостно.
Много лет спустя, я обратился к дочери Иоффе Зине, живущей в США, с просьбой поделиться воспоминаниями об отце, включая наше прощание перед его отъездом. Она рассказала следующее: «Когда родители переехали в Америку в 1981 году, мы много разговаривали об их отъезде, и папа рассказал о том, как Вы приезжали прощаться. Он был очень тронут и благодарен, потому что в это время с ним практически никто не общался, все боялись. Особенно его обидело, что Брагинский даже из автомата не позвонил попрощаться. На этом фоне Ваш приезд был для него очень важен. Он сказал, что одни общие знакомые, не скажу кто, даже говорили, что Вы связаны с органами и поэтому ничего не боитесь, но он, конечно, этому не верил». Что касается подозрений в мой адрес, то они были объяснимы: на фоне социальной блокады, видите ли, какой-то единственный блондин несколько дней крутится постоянно под ногами в квартире Иоффе, ничего не боясь. Никак разведчик.
А я просто не владел информацией о нравственно-политической обстановке в Ленинграде, и некоторые вещи мне были непонятны. О Брагинском я не знал, почему он не попрощался. Но почему любимый ученик Иоффе Собчак не находился постоянно рядом с ним, а лишь забежал на короткое время вместе с женой Людмилой попрощаться, меня изумляло. Только гораздо позже пришло понимание того, как были люди запуганы угрозой лишиться карьеры, возможными неприятностями для них самих и близких из-за одного только факта прощания с другом. Идеологически-репрессивный аппарат был настолько совершенен, что скрыться от него было невозможно.
Волна антисемитизма обошла Казахстан. Одна ситуация очень показательна для характеристики того времени в Казахстане: на вопрос Ю.Г. Басина при приеме на работу «не помешает ли мое происхождение?» академик Зиманов ответил: «Порядочные люди это не обсуждают!» Мне попалась книжка, изданная еврейской общиной «Евреи в Алма-Ате». Сколько знаменитых людей нашли здесь кров, и не было никаких национальных дрязг и притеснений.
Надо отметить, что органы совершенно не интересовались моим отъездом, и не проявляли никакого интереса к моей поездке после приезда. Видимо, в стране были другие заботы, прежде всего с разборками внутриклановых конфликтов, а не борьбой с кучкой ученых и артистов.
С утра до вечера я находился в его квартире, принимал гостей. Однажды ранним утром я застал Иоффе сосредоточенно склонившимся над весами, взвешивавшим баночки с икрой и что-то ещё. Оказывается, его предупредили, что малейший перевес у эмигрантов на таможне чреват неприятностями. По моей просьбе Олимпиад Соломонович подарил мне свои работы, которые сохранились в квартире. К сожалению, из памяти стерлись образы гостей, помню только, что среди них не было юристов. Запомнился фронтовой друг Олимпиада Соломоновича со своим сыном и величественный переводчик библейских текстов. Все они неплохо выпивали и делились своими пожеланиями. Иоффе как хозяин больше помалкивал, но иногда давал свои комментарии, я мало прислушивался к другим, впитывая прощальные слова Олимпиада Соломоновича.
Сестра по моей просьбе написала стихи, посвященные его отъезду, и я неоднократно цитировал и самому хозяину, и его гостям. Не помню их полностью, но оптимистический конец запомнился:
Совсем ухода не бывает,
Все в жизни обретает след.
Побег из ночи прорастает
И властно тянется на свет.
И это значит, завтра будет! Все начинается опять,
Ведь с давних пор привыкли люди
День завтрашний благословлять.
В течение всей недели, что я находился у О.С. Иоффе, сирень, сначала свежая, а потом поникшая, стояла в комнате О.С. Иоффе, и все гости обращали на нее внимание. А в моей памяти этот букет так и остался сложным символом радости от очередной встречи и возможности общения с необыкновенным человеком и одновременно горечи от предстоящего расставания и полной уверенности в том, что других встреч и контактов с О.С. Иоффе уже не будет. 9 мая я попрощался, вышел из квартиры, и у меня полились слезы, я был уверен, что больше никогда его не увижу. Слава Богу, ошибался. Но разве тогда, когда железный занавес казался незыблемым, можно было предположить, что это печальное прощание выльется в многочисленные личные встречи, переписку, телефонные переговоры, публикации и продлит творческую жизнь Иоффе на десяток лет.
[1] [1] О биографии О.С..Иоффе и его трудахх см.: А Диденко, Разлуки и встречи. В Сб:Гражданское законодателство. вып.33. Алматы. 2009; А Диденко. Научное наследие проф.О.С.Иоффе в современном Казахстане, Алматы, 2020.
