Квалификация деятельности физических лиц по обороту необеспеченных цифровых активов вне лицензированных провайдеров: правовая неопределённость после законов № 231-VIII и № 259-VIII (Карашев Д., руководитель ТОО «Crypto Forensic Lab» город Астана)

29.06.2026

Квалификация деятельности физических лиц по обороту необеспеченных цифровых активов вне лицензированных провайдеров:
правовая неопределённость после законов № 231-VIII и № 259-VIII

Карашев Даурен

руководитель ТОО «Crypto Forensic Lab»

(Лаборатория крипто-криминалистики), город Астана

Аннотация. Статья посвящена правовой неопределённости, возникшей вследствие изменения конструкции запрета в Законе Республики Казахстан «О цифровых активах»: замены запрета оборота необеспеченных цифровых активов запретом организации их оборота, а впоследствии - запретом деятельности по оказанию услуг оператора обмена. Автор показывает, что прежняя конструкция, привязывавшая правомерность операций к лицензированным провайдерам, обеспечивала объективный критерий квалификации по статье 214 Уголовного кодекса, тогда как новая конструкция, оперирующая нераскрытыми оценочными понятиями, такого критерия не содержит. На основе анализа гражданско-правового режима оборотоспособности имущества, международных стандартов FATF и ответов Верховного Суда, Национального Банка, Агентства по финансовому мониторингу и Агентства по регулированию и развитию финансового рынка обосновывается вывод о наличии правового пробела, создающего риск произвольного правоприменения, и предлагается восстановление обязательного канала оборота с изъятием для самостоятельного хранения.

Ключевые слова: цифровые активы; необеспеченные цифровые активы; оборотоспособность имущества; оператор обмена; организация оборота; незаконное предпринимательство; статья 214 УК; финансовый мониторинг; FATF; правовая определённость.

1. Постановка проблемы

Изменения законодательства Республики Казахстан в сфере регулирования цифровых активов, внесённые Законом от 17 ноября 2025 года № 231-VIII[1] и Законом от 16 января 2026 года № 259-VIII[2], при сохранении сложившейся следственной и судебной практики породили правовую неопределённость в вопросах квалификации деятельности физических лиц по обороту цифровых активов и применения статьи 214 Уголовного кодекса[3]. Существо проблемы сводится к одному вопросу, при каких именно критериях операции физического лица с цифровыми активами признаются деятельностью по организации их оборота (оказанию услуг оператора обмена), требующей лицензии и влекущей уголовную ответственность.

В целях выработки единой позиции автором было направлено обращение в Верховный Суд, Генеральную прокуратуру, Агентство Республики Казахстан по финансовому мониторингу и Национальный Банк Республики Казахстан. Полученные ответы, анализируемые ниже, показательны, ни один из органов не предложил искомого критерия, а сам вопрос оказался последовательно переадресован по кругу. Настоящая статья излагает существо обращения в полном объёме и даёт правовую оценку поступившим ответам.

2. Цифровые активы как объект гражданских прав: режим оборотоспособности

В силу пункта 2 статьи 115 Гражданского кодекса[4] цифровые активы прямо отнесены к имущественным благам и правам (имуществу). Оборотоспособность объектов гражданских прав регламентирована статьёй 116 Кодекса, различающей три режима. Первый - имущество, свободное в обороте, которое может свободно отчуждаться и переходить от одного лица к другому (пункт 1). Второй - имущество, отчуждение которого не допускается (изъятое из оборота), виды которого должны быть прямо указаны в законах; к нему относятся, в частности, отдельные виды холодного оружия и наркотические средства (пункт 2). Третий - имущество, ограниченное в обороте, приобретение или отчуждение которого допускается по специальному разрешению (пункт 3).

Классическим примером ограниченно оборотоспособного имущества выступают лекарственные средства - гражданин вправе свободно владеть и пользоваться ими, однако их выпуск и оборот (реализация) допускаются лишь на специализированных лицензированных площадках - в аптеках - и строго контролируются государством, поскольку свободный, неконтролируемый выпуск и продажа лекарственных средств способны причинить вред здоровью населения. Аналогичный подход применён законодателем и к цифровым активам. Согласно пункту 3-1 статьи 116 Гражданского кодекса понятие, виды и особенности оборота цифровых активов определяются законодательством Республики Казахстан и актами Международного финансового центра «Астана», то есть цифровые активы отнесены к ограниченно оборотоспособному имуществу.

Специальный режим обусловлен технологической природой цифровых активов. Являясь функциональным заменителем денег и платёжных средств, они обладают свойством псевдоанонимности.

А именно, в открытом блокчейне видны адреса криптокошельков и сумма перевода, однако персональные данные владельцев и распорядителей этих адресов отсутствуют. Указанное свойство используется для финансирования и легализации (отмывания) доходов от наркоторговли, мошенничества, уклонения от уплаты налогов, обхода законодательства о платежах, а также для вывода средств за пределы контура финансового мониторинга страны.

Существенно следующее. В случае с лекарственными средствами закон не ограничивается запретом «организации оборота лекарств», а он требует, чтобы реализация осуществлялась через лицензированный канал (аптеку), и определяет круг лиц, этот канал образующих. Именно сочетание двух элементов - обязательности канала и определённости круга лиц, его образующих, - делает режим ограниченной оборотоспособности работоспособным. Как будет показано далее, новейшие изменения применительно к цифровым активам сохранили лишь второй элемент, устранив первый, что и составляет источник рассматриваемой неопределённости.

3. Эволюция конструкции запрета: от «оборота» к «организации оборота»

До принятия Закона № 231-VIII пункт 5 статьи 11 Закона «О цифровых активах»[5] действовал в редакции, согласно которой на территории Республики Казахстан запрещались выпуск и оборот необеспеченных цифровых активов, а также деятельность бирж цифровых активов по необеспеченным цифровым активам, за исключением территории Международного финансового центра «Астана» и особого режима регулирования Национального Банка. Норма носила императивный характер и означала, что правомерная купля-продажа цифровых активов допускается исключительно через лицензированных в Казахстане провайдеров услуг цифровых активов. Технически перевод активов между кошельками и на криптобиржу возможен и напрямую, однако законодатель ограничил легальную куплю-продажу лишь лицензированными площадками, поскольку оборотоспособность псевдоанонимного актива государство в состоянии контролировать только через лицензированных субъектов.

Согласованно с этим статьи 3 и 4 Закона «О противодействии легализации (отмыванию) доходов…»[6] относят провайдеров услуг цифровых активов к субъектам финансового мониторинга, а операции с имуществом, к которому относятся цифровые активы, - к операциям, подлежащим финансовому мониторингу. В этих условиях квалификация деяний граждан, оказывавших услуги обмена и купли-продажи цифровых активов в значительных объёмах без лицензии и вне финансового мониторинга, по статье 214 Уголовного кодекса логически синхронизировалась с положениями специального законодательства.

Законом № 231-VIII пункт 5 статьи 11 изложен в новой редакции: запрещается организация оборота цифровых активов без соответствующей лицензии или разрешения. Запрет распространяется уже не на оборот цифровых активов как таковой, а на организацию их оборота, при этом ни в указанном Законе, ни в Законе «О цифровых активах» определение понятия «организация оборота» и критерии её установления не закреплены.

Впоследствии Законом № 259-VIII статья 11 исключена (введение в действие с 1 мая 2026 года), а корреспондирующая норма изложена в пункте 2 статьи 12-2: деятельность по оказанию услуг оператора обмена необеспеченных цифровых активов, осуществляемая лицами без лицензии, не допускается. Понятие и критерии «деятельности по оказанию услуг» в Законе также не раскрыты.

Таким образом, объективный и проверяемый критерий - факт совершения операции через лицензированного посредника - был заменён нераскрытыми оценочными понятиями.

Прежняя конструкция в большей степени соответствовала логике ограниченной оборотоспособности, поскольку сохраняла обязательную связь оборота цифровых активов с лицензированными провайдерами. Исключение этой связи создало правовой и регуляторный разрыв.

4. Прямое последствие новой конструкции

Принятая редакция фактически устранила ограничение, обязывавшее осуществлять транзакции через лицензированных провайдеров, а вместе с ним - основания применения санкций за деятельность без лицензии.

Из этого следует существенный для правоприменения вывод, подтверждаемый и позициями регуляторов - совершение физическим лицом операций по покупке, продаже и обмену принадлежащих ему необеспеченных цифровых активов на собственный счёт и в собственном интересе более не запрещено и не требует лицензии независимо от их объёма и количества.

Запрет включается лишь при переходе лица к оказанию услуг третьим лицам, то есть к фактической деятельности оператора обмена.

Однако именно понятие «оказание услуг третьим лицам» (равно «организация оборота») нормативно не определено, вследствие чего деятельность добросовестного частного лица может быть переквалифицирована в деятельность фактического оператора обмена.

Возвращаясь к гражданско-правовой аналогии, возникшая конструкция эквивалентна гипотетическому правилу, по которому лекарственные средства дозволялось бы свободно продавать кому угодно, а лицензия требовалась бы лишь для «организации торговли лекарствами» - без указания, с какого момента продажа таблеток соседям превращается в такую организацию. Различие между правомерным поведением и преступлением оказывается заключённым в одном неопределённом понятии.

5. Правовая неопределённость и квалификация по статье 214 УК

Неопределённость порождает несколько самостоятельных правовых последствий.

Во-первых, в соответствии с частью третьей пункта 4 статьи 14 Предпринимательского кодекса[7] все неопределённости законодательства Республики Казахстан толкуются в пользу субъекта предпринимательства, а в уголовной плоскости неустранимые сомнения толкуются в пользу обвиняемого. Следовательно, при нормативно не очерченной границе сомнение в наличии признаков организации оборота уже разрешено законом в пользу гражданина, что объективно затрудняет квалификацию по статье 214.

Во-вторых, согласно статье 39 Конституции[8] права и свободы человека и гражданина могут быть ограничены только законами. Неопределённая норма не отвечает требованию определённости уголовного закона и сама по себе не может обосновывать ответственность. Восполнение её содержания подзаконным усмотрением правоприменителя означало бы ограничение прав не законом, а административной практикой.

В-третьих, изменения улучшают положение лиц, ранее привлечённых к ответственности за незаконное предпринимательство с цифровыми активами. В силу статьи 6 Уголовного кодекса и статьи 43 Закона «О правовых актах»[9] закон, устраняющий преступность или наказуемость деяния либо иным образом улучшающий положение лица, имеет обратную силу, в связи с чем такие лица вправе ставить вопрос о пересмотре своих дел.

В-четвёртых, при отсутствии законодательного критерия проведение границы между правомерным распоряжением собственными активами и деятельностью оператора обмена фактически передаётся следователю. При этом досудебное расследование по статье 214 в силу части 3-1 статьи 187 Уголовно-процессуального кодекса[10] производят следователи службы экономических расследований. Уголовная ответственность, поставленная в зависимость от черты, заново проводимой в каждом отдельном случае по усмотрению правоприменителя, несовместима с требованием определённости закона и принципом равенства перед законом.

6. Эмпирический и международный контекст

Масштаб явления подтверждается имеющимися оценками. Цифровыми активами в мире владеют, по имеющимся данным, около 559 миллионов человек, при этом значительная их часть переводит средства в среду самостоятельного (некастодиального) хранения непосредственно после приобретения, руководствуясь в том числе принципом «не ваши ключи - не ваши монеты».

Одновременно, по данным Chainalysis, на незаконные криптоадреса в 2025 году поступило не менее 154 миллиардов долларов США (нижняя оценка по идентифицированным адресам), что приблизительно на 162 процента превышает пересмотренный показатель 2024 года (около 57 миллиардов долларов США). При этом на стейблкоины пришлось порядка 84 процентов всего объёма незаконных транзакций[11]. Распространению самостоятельного хранения дополнительно способствует развитие децентрализованных бирж (DEX), не требующих идентификации клиента, в том числе таких крупных площадок, как Uniswap и PancakeSwap.

Изложенное прямо корреспондирует выводам Группы разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег (FATF), приведённым в Целевом отчёте по стейблкоинам и некастодиальным кошелькам (март 2026 года)[12]. FATF указывает, что транзакции через некастодиальные кошельки представляют ключевую уязвимость, поскольку проводятся без участия посредников, обязанных соблюдать требования AML/CFT (пункт 3); что P2P-переводы через такие кошельки несут риски незаконного финансирования и по своей природе более рискованны (пункт 48); что для устранения данного пробела соответствующая информация об отправителе и получателе должна собираться даже при переводах с некастодиальными кошельками (пункт 50); что псевдонимность позволяет преступникам скрывать атрибуцию, особенно при регулярной смене адресов (пункт 52); и что юрисдикциям критически важно возлагать обязательства AML/CFT на регулируемых посредников, а не освобождать оборот от них (пункт 59).

Внесённые изменения, устранившие обязательность совершения операций через лицензированных провайдеров, вступают с этим подходом в очевидное противоречие.

Практическим следствием выступает снижение эффективности механизмов выявления, отслеживания, ареста и возврата активов: лицензированные провайдеры и централизованные биржи, сохраняющие кастодиальный контроль над активами клиентов, являются тем субъектом, которому могут быть адресованы и который способен исполнить процессуальные предписания, тогда как переход активов в некастодиальную среду лишает государство единой точки правового воздействия. Указанная тенденция уже отмечается в иностранных правопорядках применительно к делам о возврате похищенных и преступно полученных средств.

7. Позиции государственных органов по результатам обращения

Обращение содержало десять вопросов, охватывающих как квалификацию деяний физических лиц, так и фундаментальные вопросы развития регулируемого рынка, эффективности финансового мониторинга и соответствия законодательства стандартам FATF, а также предложение о дополнении статьи 12-1 Закона новым пунктом 2-1. К моменту подготовки настоящей статьи получены ответы Национального Банка, Агентства по финансовому мониторингу, Агентства по регулированию и развитию финансового рынка и Судебной администрации Верховного Суда; позиция Генеральной прокуратуры в составе материалов отсутствует. Поступившие ответы целесообразно оценить раздельно.

Национальный Банк[13] дал наиболее содержательный ответ. Он отказался устанавливать формальные количественные показатели, мотивируя это возможностью обхода требований путём дробления операций и риском необоснованной квалификации, и предложил оценивать деятельность по совокупности факторов и «фактическому экономическому содержанию», разграничивая распоряжение собственными активами и оказание услуг третьим лицам. Вместе с тем эта позиция отвечает преимущественно на вопрос о порогах, который заявителем не ставился, и не предлагает применимого качественного критерия. Существенно, что пункт 1 статьи 12-1 Закона, на который ссылается сам ответ, относит определение порядка проведения операций операторов обмена к компетенции Национального Банка; тем самым полномочие нормативно закрепить искомую границу принадлежит непосредственно Банку и реализуемо подзаконным актом, однако вместо этого Банк передал её проведение правоприменителю и по вопросам квалификации отослал к разъяснению Агентства по финансовому мониторингу.

Агентство по финансовому мониторингу[14] подтвердило отсутствие формальных количественных критериев и указало, что оценка производится по совокупности фактических обстоятельств, а вопросы квалификации, наличия признаков уголовного правонарушения и применения ответственности разрешаются в порядке, установленном уголовным и уголовно-процессуальным законодательством. Вопросы целей и концепции изменений, а также оценки эффективности механизмов Агентство отнесло к компетенции иных органов, а самому ответу придало информационно-разъяснительный характер, не являющийся официальным толкованием. Тем самым вопрос квалификации фактически возвращён следователю службы экономических расследований, входящей в само Агентство, то есть к процедуре, которую осуществляет его собственная служба.

Агентство по регулированию и развитию финансового рынка[15] сообщило, что осуществление контроля за операциями с цифровыми активами выходит за пределы его компетенции и относится к компетенции Национального Банка и Международного финансового центра «Астана», тем самым замкнув отсылку обратно на Национальный Банк.

При этом Агентство сослалось на Правила № 86[16], предусматривающие выявление и блокирование банками второго уровня платежей в пользу провайдеров услуг цифровых активов, не регулируемых Национальным Банком и Международным финансовым центром «Астана», - что косвенно подтверждает обоснованность поднятой в обращении проблемы вывода операций за пределы регулируемого контура.

Верховный Суд (Судебная администрация)[17] указал, что в силу статьи 60 Конституции, принятой на республиканском референдуме 15 марта 2026 года (вступающей в силу с 1 июля 2026 года), право законодательной инициативы принадлежит Президенту, депутатам Курултая, Правительству и Қазақстан Халық Кеңесі и реализуется исключительно в Курултае, а Верховный Суд таким правом не обладает; правовая позиция Суда может быть высказана лишь в процессуальных формах при рассмотрении конкретного дела.

Одновременно Суд отметил, что внесение изменений в законодательство должно основываться на комплексном анализе правоприменительной практики, оценке эффективности действующих правовых механизмов, статистических данных и результатах мониторинга законодательства, а также учитывать позиции заинтересованных государственных органов, предложения приняты к сведению. Этот тезис Суда заслуживает особого внимания: он формулирует стандарт, которому, как показывает рассматриваемая ситуация, сами изменения, по-видимому, в полной мере не соответствовали.

Совокупный итог ответов образует замкнутый круг отсылок.

Обращение направлялось ради единой позиции. Однако Национальный Банк по вопросам квалификации отослал к Агентству по финансовому мониторингу, последнее - к порядку, установленному уголовным и уголовно-процессуальным законодательством (то есть к следователю и суду), Агентство по регулированию финансового рынка - обратно к Национальному Банку, а Верховный Суд правомерно ограничился процессуальной формой и отсутствием законодательной инициативы.

В результате ни один орган не принял разрешение вопроса на себя, и проведение границы между правомерным поведением и преступлением осталось за правоприменителем - в той самой точке неопределённости, ради устранения которой обращение и подавалось.

8. Выводы и предложения

Проведённый анализ позволяет сформулировать следующие выводы. Прежняя конструкция, запрещавшая оборот необеспеченных цифровых активов вне лицензированного периметра, соответствовала режиму ограниченной оборотоспособности и обеспечивала объективный критерий квалификации. Замена её запретом «организации оборота», а затем «деятельности по оказанию услуг оператора обмена» при отсутствии определения этих понятий устранила объективный критерий, не предложив взамен ни одного применимого качественного признака.

Возникшая конструкция допускает два прочтения, и оба ведут к одному практическому требованию.

Если цель изменений состояла в декриминализации частного распоряжения активами при сохранении лицензирования профессионального посредничества, то привлечение частных лиц, действующих на собственный счёт, к ответственности по статье 214 этому замыслу противоречит и подлежит прекращению.

Если же исключение прежнего требования явилось следствием недостаточной проработки норм, оно подлежит устранению. В обоих случаях усмотрение правоприменителя не может подменять отсутствующий в законе критерий, а до его закрепления неустранимые сомнения толкуются в пользу гражданина.

В качестве законодательного решения предлагается дополнить статью 12-1 Закона «О цифровых активах» новым пунктом 2-1 следующего содержания:

«Сделки по покупке, продаже и (или) обмену необеспеченных цифровых активов, совершаемые на территории Республики Казахстан или с участием гражданина, резидента Республики Казахстан либо юридического лица, зарегистрированного в Республике Казахстан, совершаются исключительно с использованием услуг лиц, осуществляющих выпуск и организацию оборота (обращения) необеспеченных цифровых активов в случаях, предусмотренных подпунктами 1), 2) и 3) пункта 1 настоящей статьи.

При этом самостоятельное хранение необеспеченного цифрового актива с использованием кошелька, криптографические ключи к которому находятся в единоличном распоряжении его собственника, лицензированию не подлежит и деятельностью по организации оборота не признаётся».

Указанная формула восстанавливает обязательность канала оборота, сохраняя изъятие для самостоятельного (некастодиального) хранения и не криминализируя обычное распоряжение гражданами собственными активами.

Поскольку по новой Конституции, вступающей в силу с 1 июля 2026 года, правом законодательной инициативы наделены Президент, депутаты Курултая, Правительство и Қазақстан Халық Кеңесі, продвижение предложенной нормы требует консолидации позиции заинтересованных государственных органов и профессионального сообщества индустрии. При этом переходный период формирования нового представительного органа объективно повышает значимость своевременной постановки вопроса. Готовность рассмотреть такие предложения выражена Национальным Банком. Стандарт же, сформулированный Верховным Судом, - основанность изменений на комплексном анализе практики и оценке эффективности механизмов - задаёт надлежащую методологическую рамку как для устранения возникшего пробела, так и для оценки качества ранее принятых изменений.

До законодательного разрешения вопроса правоприменительным органам следует исходить из того, что граница между распоряжением собственными активами и деятельностью оператора обмена носит качественный характер и не может выводиться из одного лишь объёма операций; что наличие признаков организации оборота подлежит доказыванию через фактическое оказание услуг третьим лицам; и что при неустранимой неопределённости сомнение разрешается в пользу лица.

Лишь восстановление объективной связи оборота цифровых активов с лицензированными провайдерами способно одновременно обеспечить правовую определённость квалификации, эффективность финансового мониторинга и защиту добросовестных участников рынка.

Список использованных источников

1. Гражданский кодекс Республики Казахстан (Общая часть) от 27 декабря 1994 года.

2. Конституция Республики Казахстан.

3. Уголовный кодекс Республики Казахстан от 3 июля 2014 года № 226-V.

4. Уголовно-процессуальный кодекс Республики Казахстан от 4 июля 2014 года № 231-V.

5. Предпринимательский кодекс Республики Казахстан от 29 октября 2015 года № 375-V.

6. Закон Республики Казахстан от 6 февраля 2023 года № 193-VII «О цифровых активах в Республике Казахстан».

7. Закон Республики Казахстан от 17 ноября 2025 года № 231-VIII.

8. Закон Республики Казахстан от 16 января 2026 года № 259-VIII.

9. Закон Республики Казахстан от 28 августа 2009 года № 191-IV «О противодействии легализации (отмыванию) доходов…».

10. Закон Республики Казахстан «О правовых актах».

11. FATF. Targeted Report on Stablecoins and Unhosted Wallets - Peer-to-Peer Transactions. Март 2026 года.

12. Письма Национального Банка (№ 08-4-01/3527 от 24.06.2026), Агентства по финансовому мониторингу (№ ЗТ-2026-02393656 от 25.06.2026), Агентства по регулированию и развитию финансового рынка (№ ЗТ-2026-02393573 от 25.06.2026), Судебной администрации Верховного Суда (№ ЗТ-2026-02393507 от 25.06.2026).

[1]Закон Республики Казахстан от 17 ноября 2025 года № 231-VIII «О внесении изменений и дополнений в некоторые законодательные акты Республики Казахстан по вопросам искусственного интеллекта и цифровизации».

[2]Закон Республики Казахстан от 16 января 2026 года № 259-VIII «О внесении изменений и дополнений в некоторые законодательные акты Республики Казахстан по вопросам регулирования и развития финансового рынка, связи и банкротства» (соответствующие положения введены в действие с 1 мая 2026 года).

[3]Уголовный кодекс Республики Казахстан от 3 июля 2014 года № 226-V, статьи 6, 214.

[4]Гражданский кодекс Республики Казахстан (Общая часть) от 27 декабря 1994 года, статьи 115, 116.

[5]Закон Республики Казахстан от 6 февраля 2023 года № 193-VII «О цифровых активах в Республике Казахстан».

[6]Закон Республики Казахстан от 28 августа 2009 года № 191-IV «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путём, финансированию терроризма и финансированию распространения оружия массового уничтожения», статьи 3, 4.

[7]Предпринимательский кодекс Республики Казахстан от 29 октября 2015 года № 375-V, пункт 1 статьи 2; часть третья пункта 4 статьи 14.

[8]Конституция Республики Казахстан, статьи 39, 60.

[9]Закон Республики Казахстан «О правовых актах», статья 43.

[10]Уголовно-процессуальный кодекс Республики Казахстан от 4 июля 2014 года № 231-V, часть 3-1 статьи 187.

[11]Chainalysis. 2026 Crypto Crime Report (опубликован в январе 2026 года). Показатель является нижней оценкой по идентифицированным незаконным адресам.

[12]FATF. Targeted Report on Stablecoins and Unhosted Wallets - Peer-to-Peer Transactions. Март 2026 года (пункты 3, 25, 48, 50, 52, 59).

[13]Письмо Национального Банка Республики Казахстан от 24 июня 2026 года № 08-4-01/3527.

[14]Письмо Агентства Республики Казахстан по финансовому мониторингу от 25 июня 2026 года № ЗТ-2026-02393656.

[15]Письмо Агентства Республики Казахстан по регулированию и развитию финансового рынка от 25 июня 2026 года № ЗТ-2026-02393573.

[16]Постановление Правления Агентства Республики Казахстан по регулированию и развитию финансового рынка от 28 апреля 2026 года № 86 «Об утверждении Правил формирования системы управления рисками и внутреннего контроля для банков и филиалов банков-нерезидентов Республики Казахстан».

[17]Письмо Судебной администрации Республики Казахстан (Верховный Суд) от 25 июня 2026 года № ЗТ-2026-02393507.