В момент появления этой концепции и вплоть до относительно недавнего времени она опиралась на вполне определенные положения.
` Во-первых, в состав предмета этой отрасли включались планово-хозяйственные отношения (вертикаль и горизонталь). Неразрывность указанных отношений и недопустимость их рассечения между разными отраслями права выдвигались как главный аргумент в пользу обособления хозяйственного права.
А как кодекс? Его ст. 1 гласит:
«Настоящий кодекс определяет основные принципы хозяйствования в Украине и регулирует хозяйственные отношения, возникающие в процессе организации и осуществления хозяйственной деятельности между субъектами хозяйствования, а также между этими субъектами и другими участниками отношений в сфере хозяйствования».
Планово-хозяйственные отношения, которые нельзя «отсекать» друг от друга, здесь уже просто не упоминаются. Речь идет лишь вообще об отношениях, возникающих в процессе организации и осуществления хозяйственной деятельности. И немудрено. Ведь, как уже было показано, от былого планирования остался лишь небольшой бесперспективный участок, вытесняемый по мере смены дефицита изобилием. Как же можно упоминать о нем, если хозяйственное право пропагандировалось как крупнейшее нововведение, провозглашенное навсегда. Не ясно также, почему участниками хозяйственных отношений, наряду с субъектами хозяйствования, становятся «иные субъекты и иные участники отношений в сфере хозяйствования». Раньше это место занимали органы планирования. Но их теперь нет. Не поэтому ли на авансцену выдвигаются какие-то «иные субъекты»?
Выходит, что первое, главное исходное положение сторонников концепции хозяйственного права отпало не по их вине, а вследствие коренного перелома по отношению к плану, ими не предвиденного, но широко осуществляемого государством.
Во-вторых, субъектами хозяйственного права его сторонники признавали только социалистические организации, но не граждан, остававшихся в сфере действия гражданского права. К тому же из состава этих организаций полностью исключены колхозы. Только какие-то не очень определенные экивоки делались по адресу кооперативных и общественных организаций.
А теперь? В ст. 2 ХК указано:
«Участниками отношений в сфере хозяйствования являются субъекты хозяйствования, потребители, органы государственной власти и органы местного самоуправления, наделенные хозяйственной компетенцией, а также граждане, общественные и другие организации, которые выступают учредителями субъектов хозяйствования или осуществляют относительно их организационно-хозяйственные полномочия на основе отношений собственности».
Не очень ясно соединение властных отношений не только с организациями, но и с гражданами. Однако оставим в стороне стилистические недостатки. Важно другое.
Теперь уже не только часть (может быть, даже большая часть) организаций, но и граждане являются субъектами хозяйственного права. Зачем же и их переводить в этом отношении из гражданского в хозяйственное право? А затем, что теперь реабилитирована частная собственность, и хозяйственную деятельность могут осуществлять также граждане. Поэтому без их упоминания невозможно определить хозяйственное право! А с их упоминанием ничего не остается от почти полувекового антицивилистического развития хозяйственного права!
В-третьих, авторы хозяйственно-правовой концепции обещали создать хозяйственный кодекс, соответствующий отрасли хозяйственного права, но тогда почему же в нем нет Общей части, а есть лишь состоящие из 7 статей Общие положения (глава первая)? Уже давно подчеркивалось, что Общую часть невозможно разработать, если кодекс носит не отраслевой, а комплексный характер, т.е. соединяет в себе правовые нормы не одной, а двух отраслей права. Сторонники хозяйственно-правовой концепции ни разу не ответили на это соображение, назвав однажды Общей частью то, что ею не является: не нормы, применяемые сообща со всеми институтами Особенной части, а те, которые представляют важнейшие секторы экономической деятельности (собственность, планирование и т.д.). Ввиду произошедшего перелома в управлении экономикой от этого антинаучного приема пришлось отказаться. Тем самым эмпирически доказывается, что хозяйственное право как отрасль права практически не существует.
Было также обещано, что хозяйственный кодекс упразднит потребность в многочисленных специальных нормативных актах и возьмет всю полноту хозяйственно-правового регулирования на себя. Теперь же ст. 7, перечисляя, наряду с Кодексом, многочисленные другие акты нормативно-правового регулирования хозяйственной деятельности, оперирует «актами Президента Украины и Кабинета Министров Украины, нормативно-правовыми актами других органов государственной власти и органов местного самоуправления, а также иными нормативными актами» (какими? Неизвестно). Только Кодекс торгового мореплавания упоминается как нормативный акт, который должен быть в случае пробелов восполнен ХК (ст. 4 ч. 3). А как быть с аналогичными пробелами в сфере железнодорожного транспорта или автомобильного транспорта? Как восполнить пробелы всех трех видов этого законодательства в области гражданско-правового регулирования по перевозкам багажа, грузов и самих граждан.
В статье Д. Кузина, ведущего рубрику пресс-агентства «Дело и право», от имени которого публикуется ХК, отмечается, что «в Хозяйственный кодекс его составители пытались вместить основные принципы регулирования всех вопросов, так или иначе связанных с ведением хозяйственной деятельности. Возможно поэтому в нем множество отсылочных норм». Это высказывание перекликается с уже цитированным указанием ст. 1 Хозяйственного кодекса о том, что «ХК определяет основные принципы хозяйствования в Украине». В таком случае, почему он Кодекс, а не Основы хозяйственного законодательства, в которых уместно и оправдано «появление множества отсылочных норм»?
Выходит, что в Кодексе проревизированы все исходные декларации и обещания хозяйственно-правовой теории. Сторонники этой теории, застигнутые врасплох коренным переломом 1985 и последующих годов, впопыхах постарались так исправить ее соответственно произошедшим нововведениям, что ничего от нее не сохранили, за исключением лишь названия («Хозяйственное право») и формулирования основной массы декларативных положений (которые не всегда являются правовыми) в сочетании с небольшим числом юридических норм (которые нередко лишены каких-либо новых элементов). А от той теории хозяйственного права, которая пропагандировалась с барабанным боем в течение почти полувека, ничего не осталось.
Это и понятно. Нужно идти в направлении, избранном самим историческим процессом, а не по противоположному от него пути, чтобы создать правовую форму, адекватную товарным отношениям. По таком пути пошли Республика Казахстан и Российская Федерация. Но и перед ними продолжают стоять еще не решенные задачи.
Некоторые нормы ГК этих государств являются отсылочными. Поэтому нужно проверить, имеются ли нормативные акты, предусматриваемые ими, а если нет, то создать их, а если имеются, то обновить все без исключения устаревшие нормы этих актов.
Во-вторых, указанные ГК разрабатывались в условиях, когда человеческий разум еще не освободился от широкого господства всеохватывающей системы планирования и потому мог не заметить повторения норм, косвенно порожденных идеями плана. Теперь следует не торопясь проверить новые ГК под указанным углом зрения с постепенным устранением или заменой их неудачных правил.
В-третьих, наряду с имущественными, ГК касается также личных неимущественных отношений. Но им, естественно, не могло быть уделено столько же внимания, сколько привлекли к себе имущественные отношения. Теперь настало время, когда законодатель может и должен сосредоточить и на них свои заботы.
4. Гражданское (частное) право и личные неимущественные отношения.
Как известно, личные неимущественные отношения, находящиеся в сфере действия гражданского права, бывают двух видов: связанные с имущественными отношения и не связанные с ними. Известно также, что первые регулируются гражданским правом так же по общему правилу, как и имущественные отношения. Ныне, когда гражданское право вновь признано частным правом, указанное равенство предполагает расширение сферы регулирования личных отношений: они, как выражается С.С. Алексеев, притягиваются отношениями имущественными, и, следовательно, совершенствование их правового нормирования не может не отразиться на объеме их юридического опосредования.
В ином положении находятся личные неимущественные отношения, не связанные с имущественными. До принятия в 1961г. Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик они вообще находились за пределами гражданского права. Основы 1961 г. впервые заговорили о них. Появилась охрана чести, достоинства, а также право на собственное изображение.
В юридических исследованиях право на собственное изображение упоминалось лишь вскользь, если не считать некоторых кандидатских диссертаций (Л.О. Красавчиковой и др.). Да и споров особых здесь не было. Ясно, что это право имело в виду воссоздание личности средствами изобразительных искусств (например, фотография), а не путем словесного ее описания (литература), и что для выставления этих изображений требуется согласие изображенного, а после его смерти - близких родственников и пережившего супруга. Таким образом, право на собственное изображение охранялось законом и устанавливало определенные управомочия в пользу изображенного (давать согласие на выставление изображения или отказывать в нем).
Охрана чести и достоинства строилась иным образом. Она запрещала ущемление чести и достоинства кем-либо, но не упоминала никаких положительных правомочий обладателя ненарушенных благ. Поэтому, имея в виду только этот единственный случай и не затрагивая иных ситуаций, я утверждал после появления Основ 1961 г., что личные неимущественные блага не регулируются правом, а только охраняются им. Не соглашаясь со мной, А.Л. Маковский и Е.А. Флейшиц полагали, что раз право охраняет, то значит оно и регулирует. Не могу с этим утверждением согласиться. Регулировать общественные отношения можно только путем наделения их управомоченного субъекта положительными правами. Право собственности, например, охватывает и охрану (обязанность всех не посягать на него) и регулирование (правомочия владения, пользования и распоряжения). Напротив, честь и достоинство по самой своей природе могут только охраняться, но не регулироваться. Если бы право их урегулировало, они утратили бы свое значение.
Моя ошибка заключалась, однако, в том, что взгляды, вполне оправданные для чести и достоинства, я провозгласил как всеобщие для не связанных с имущественными личных неимущественных отношений. Ныне, когда ставится вопрос о более широкой их охране, надо акцентировать единичность такой ситуации и всеобщность регулирования также и этих личных отношений.
Не говоря уже о Е.А. Флейшиц, А.Л. Маковский очень серьезный и по-настоящему большой ученый. Потому я хотел бы спросить его, считает ли он до сих пор, что охрана отношения есть одновременно и его регулирование? Если считает, то было бы полезно узнать, как обстоит дело с целой отраслью права, которое охраняет все, но регулирует только отношения, связанные с преступлением и наказанием?
Оставаясь на своих прежних позициях, я считаю, что регулирование и охрана личных отношений, не связанных с имущественными, должна быть существенно расширена. Это уже практически сделал ГК Республики Казахстан, сформулировав общую норму о защите личных прав, не связанных с имущественными. Но поскольку его норма продолжает звучать и как ограничительная, нужно расширить ее положительное содержание и одновременно удлинить перечень конкретных случаев такой защиты. В решении этой задачи самым лучшим советчиком является практика. Приведу несколько примеров.
Известный специалист по семейному праву Г.М. Свердлов, представивший по просьбе редакции БСЭ статью о семейном праве, пришел в ужас, ознакомившись с ее версткой. Один лихой член редакции так переделал оригинал, что от авторства Г.М. Свердлова ничего не осталось. Но еще того хуже: новый текст находился на таком уровне грамотности, какой не был бы прощен даже студенту. Начались трудные переговоры. Редакция отказалась что-либо исправить ввиду технической невозможности. Она также отклонила заявление Г.М. Свердлова об отказе от авторства по соображениям охраны своего авторитета. В суд обращение также было закрыто: это личное право, не связанное с имущественным, а его охрана не была предусмотрена законом. Речь шла не об охране авторства, а об отказе от него.
Как-то я рассказал об этом казусе на конференции в Саратове. Но был встречен смехом. А профессор К.С. Юдельсон даже сказал по этому поводу обо мне, что ради красного словца я не пожалею и отца. Но если даже юристы высокого класса не нашли здесь проблем, можно ли рассчитывать на положительную реакцию практики?
Между тем, совершенно очевидно, что, наряду с иском о признании авторства, необходим также иск о непризнании авторства, в котором при определенных обстоятельствах гражданин может быть вполне обоснованно заинтересован. А так как это требование не связано с имущественными отношениями, его нужно прямо предусмотреть в законе, чтобы важные нормативные меры могли быть применены.
Второй случай. Мужчина и женщина, преподаватели политической экономии, долгое время жили как фактические супруги. Но оформить брак они не могли ввиду обстоятельств, исключающих этот шаг для обеих сторон. Впоследствии мужчина был репрессирован и погиб до окончания расследования. А еще позже он был посмертно реабилитирован. Женщина, стремясь сохранить память о нем, решила посвятить ему написанную ею книгу. Но столкнулась с препятствием, о котором не подозревала. По правилам тогдашнего Главлита посвящать книги можно было только родственникам. Родства же в данном случае не было, брака тоже. Ей посоветовали предъявить в порядке особого производства иск о признании длительных личных отношений с целью приобрести право на желаемое посвящение книги. После длительных передряг этот иск был удовлетворен. Однако положение значительно упростилось бы, если бы охрана личных интересов в подобных случаях была предусмотрена законом.
Молодой научный сотрудник жил с семьей в 14-метровой комнате. В его отсутствие пришел коллега и сел на стул у письменного стола. На нем лежала рукопись. Он спросил у жены автора, можно ли почитать рукопись. Та по неведению разрешила. Этот факт уже сам по себе был из ряда вон выходящий.
Но события развивались дальше. Через несколько дней в институте состоялась дискуссия о презумпциях, которые рассматривались в оставленной на письменном столе рукописи. И субъект, прочитавший ее, подверг эту рукопись критике на самой дискуссии. Можно ли было привлечь его к суду?
Нет, нельзя. По нормам авторского права для предъявления требования о выплате гонорара в порядке возмещения причиненного ущерба необходимо, чтобы рукопись была готова к печати. Но рукопись еще не достигла столь важного уровня. А других защитных средств тогдашний закон не предусматривал. Необходимо ввести в закон юридическую охрану профессиональной тайны. Это имело бы большое воспитательное значение.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава 1. Общие проблемы правовой идеологии
1. Понятие идеологии
2. СССР - страна классической моноидеологии
3. Крах моноидеологии
Глава 2. Специальные проблемы идеологии права
1.Право и насилие
2.Новая правовая идеология и новшества в правовом образовании
3.Свобода идеологии и преодоление догматизма
Глава 3. Право и идеологическая борьба
1. Вводные положения
2. Юриспруденция Древнего Рима
3. Глоссаторы и постглоссаторы. Гуманисты (французская школа)
4. Доктрина Европейской кодификации
5. Советское и постсоветское право
Глава 4. Идеологическая борьба и практическое сотрудничество
1. Идеологическая борьба и полемика
2. Идеологическая борьба и сотрудничество
Глава 1. Общие проблемы правовой идеологии
1. Понятие идеологии
Части мира в современных условиях разделены для исследования между отдельными науками. Каждая из них обеспечивает знание своей части и воплощает, следовательно, воззрение на нее. Но мир неразделен. Он существует как единство всех своих частей. Поэтому, наряду со специальными отраслями знаний, должны быть добыты представления о мире в целом. Такое значение имеет наука философии как учение о наиболее общих закономерностях всего мироздания, т.е. как мировоззренческая наука. Она и воплощает в себе идеологию. Идеология и есть, таким образом, философски сформированное мировоззрение, определяющее подход ко всему мирозданию и к его отдельным частям, но приобретающее различное конкретное выражение в первом и во втором случае. Поэтому можно говорить не только об идеологии вообще, но и об отдельных ее видах - идеологии природы, идеологии истории, идеологии культуры и т.п. В этом смысле существует и идеология права, как общее мировоззрение, примененное к изучению частного предмета - права и иных правовых явлений.
Истории известны случаи принудительного навязывания вида идеологии. Так было с идеологией средневековой религии, а в наше время с идеологией марксизма-ленинизма. Отступления от христианства карались инквизицией, а от марксизма-ленинизма - целой серией репрессий - от увольнения с работы до внесудебной расправы.
По самой сущности идеологии ее выбор должен бы быть свободным. Как известно, деление философов на материалистов и идеалистов зависит от ответа на основной вопрос философии - что первично и что вторично - материя или дух, природа или теория. Ответ на этот вопрос бездоказателен: в том и в другом его значении он остается постулатом. Но если решение о философском направлении произвольно, то и выбор частной идеологии должен быть свободным. Понуждение здесь тем более неприемлемо, чем при определении идеологии вообще. На различных этапах человеческой истории одни философы были материалистами, другие - идеалистами. Встречались также мыслители-идеалисты с уклоном в сторону материализма (например, Кант с его учением о вещи в себе и вещи для себя) и мыслители-материалисты с уклоном в сторону идеализма (например, Спиноза с его учением о механизме и об изначальной силе, давшей толчок к движению всего мироздания). Были также чистые идеалисты (например, Гегель с его теорией абсолютной идеи) и чистые материалисты (например, Фейербах, выступивший в защиту материализма против идеализма). То же самое наблюдалось и в частной идеологии. Среди юристов России были ученые-идеалисты и ученые-материалисты. Многие из них опирались только на идеалистическую философию, разработанную одним или несколькими идеологами. Другие не чурались использования учения идеалистов и материалистов. Третьи вообще не заявляли себя сторонниками определенной философской концепции, но их критики давали им соответствующую квалификацию. Субъективно или объективно, по собственному признанию или по определению читателей, но каждый исследователь российского права имел свою вполне определенную идеологическую принадлежность.
Если благодаря государственной поддержке в обществе господствует единая идеология, то соответствующая страна расценивалась как моноидеологическая по своему характеру. При отсутствии такой поддержки, в системе свободного выбора речь шла о мультиидеологии. Идеологическая мультипликация могла соединить однотипные и разнохарактерные идеологические установки, например, разные виды материализма и идеализма. Небезынтересно, что даже марксизм-ленинизм - этот носитель господства моноидеологии в России и покоренных ею странах - возник из сочетания диалектики Гегеля (идеалиста) и других источников (преимущественно материалистических). Это, однако, не мешало его сторонникам называть такое сочетание эклектикой и отстаивать подчиненный ему моноидеологизм по своему образу и подобию.
2. СССР — страна классической моноидеологии
Как уже говорилось, моноидеология царила не только в СССР. Но классические черты она приобрела именно в Советском Союзе.
Вскоре после установления в России нового политического режима в 1917 году вводится цензура, закрываются многие газеты и частные издательства, начинается оголтелая борьба с немарксистской идеологией. Эта борьба выражается в беспощадной критике буржуазной философии и любых вообще духовных идей, отступающих от марксизма-ленинизма. Вся советская история духовного развития заполнена этой борьбой, причем если произведение попало в «обойму» критики как антимарксистское, этот ярлык уже никогда с него не снимался, независимо от обоснованности или точности критической оценки. Одновременно раскритикованные авторы теряли возможность дальнейшей публикации или иного применения своей профессиональной способности. Наиболее видные ученые прошлого высылались за границу или подвергались иным репрессиям. Лишение профессиональной работы считалось наименее серьезным ударом в борьбе с идеологическими противниками.
В СССР систематически проводились большевистские кампании, в результате которых целые отрасли знаний дисквалифицировались и многочисленные коллективы мыслителей утрачивали профессиональную занятость. Часто это наносило невозместимый ущерб общему прогрессу в стране. Так было с кибернетикой, отвергнутой в цитадели большевизма как идеалистической выдумкой Запада и восстановленной в правах уже после того, как Россия невосполнимо отстала от передовых стран и не могла уже преодолеть свое отставание, воспользовавшись применением кибернетических достижений. Так было с генетикой, фальсификатором Лысенко и его подручными, добившимся разгона самых передовых кафедральных коллективов и самых выдающихся советских генетиков как приверженцев буржуазного учения менделистов-морганистов. Возрождение генетики наталкивалось на непрекращающееся сопротивление лысенковцев и проходило в условиях огромных потерь в животноводстве и зерновом хозяйстве.
В 40-х годах и в начале 50-х годов проводятся одна кампания за другой, оставлявшие неизлечимые раны на всех отраслях духовной жизни: от литературы и искусства до философии и науковедения, от музыки и театра до методики и практики преподавания. На генеральных представлениях, посвященных отдельным видам духовного творчества, главным докладчиком был секретарь ЦК КПСС А.А. Жданов, а разгром устремлялся с этой высокой инстанции во все закоулки однопартийной духовной активности. Особую роль устрашающей метлы приобрела борьба с космополитизмом, этим официозным обозначением организованного разгула антисемитизма. От точного определения фигуры космополита официальные инстанции предпочли воздерживаться. Но и критики и критикуемые хорошо понимали о ком идет речь. Когда ученый-юрист профессор Серебровский сказал с трибуны, что он будет говорить о своих космополитических ошибках, председательствующий на собрании перебил его словами:
— Говорите не о себе, а о мадам Флейшиц.
Слово «мадам», непривычное в обращении того времени, достаточно объясняло, какой критики от него ждали, а фамилия Флейшиц безошибочно указывала на персональную адресность критикующего. Учитывая, что эта кампания сопрягалась с борьбой против врачей-убийц, она достигала уровня еврейских погромов.
В дополнение к организованным массовым кампаниям против людей научных профессий, советские органы цензуры начали периодически издавать списки запрещенных авторов и их работ, всякие ссылки на которых цензурой запрещались. Эти списки затрагивали не только создателей новых произведений, задержанных цензурой, но и работы, появившиеся давно, однако, вызвавшие недоверие у цензурных органов. Их авторы, возможно, давно уже прекратили творческую работу или даже переселились в мир иной, но бдительная советская охрана чистоты идеологии продолжала стоять на посту, прочно замыкая дверь для всякой угрозы чистоты официально одобренной идеологии. Бывали поэтому и такие случаи, когда ученый, ничего не подозревая, продолжал работать в своей области, а шельмующие его материалы двигались по секретным каналам, образуя непроходимые шлюзы для любых попыток посягнуть на чистоту советской науки.
Такие сверхсекретные материалы сопутствовали человеку, куда бы он ни отправился, и каждый раз наносили ему неожиданный удар, когда он помышлял о поездке за границу для выпуска новой книги или для участия в международной конференции. Попытки разузнать причины персональных торможений обычно ни к чему не приводили. Загнанный в систему ограничений, человек продолжал стремиться узнать правду. Но эти попытки кончались либо ничем, либо таким информационным туманом, который еще более усугубляет положение ущемленного.
Существенное изменение произошло лишь после того, как твердая политическая система, сложившаяся в СССР, перестала действовать под влиянием реформистского движения, распада былой твердыни, развала ее неукоснительной деятельности. Сперва разрушается единая социалистическая система, затем рушится Советский Союз, образовалось множество новых самостоятельных государств, расширились рамки свободы, а вслед затем утрачивается прежний информационный монолит.
3. Крах моноидеологизма
Слом берлинской стены, распад СССР, окончание холодной войны, изменение в соотношении сил Запада и Востока, информационные выпады против былого монолита, его неспособность защититься против правдивой критики, разоблачение преступных деяний Сталина, а потом Ленина выдвинули на авансцену вопрос, что представляет собой их учение, какую методологию оно поставило на вооружение Советскому государству и как защитить ее изнутри и вовне — на всем протяжении критики пороков этой методологии ей не противопоставлялся какой-либо иной идеологический феномен. Но из-за того, что воплощается в себе его причина, не оставалось места для защиты марксизма-ленинизма. Он умер вместе с распадом СССР, без похоронных объявлений. Смерть его наступила столь же естественно, как раковая агония изжившего себя феномена.
Из многочисленных ударов, нанесенных по марксизму-ленинизму, самые сильные исходили от А.Н. Яковлева, бывшего второго секретаря ЦК КПСС, а теперь - без постов и регалий, рядового бойца за правду и честность, против фальши и лжи, за искренность и неподкупность. Из большого числа работ в этом духе, опубликованных Яковлевым, я возьму только две: «Омут памяти» (от Столыпина до Путина) (М.: Вагриус, 2001. Книга 1; 2002. Книга 2), а также «Постижение» (М.: Вагриус, 1998). В этих книгах можно с доверием относиться к каждому слову — такова клятва автора и таково же воплощение его клятвы. В них описывается то, что автор знает, и логически следует то, что должно быть сделано в области моноидеологии.
О самом себе Яковлев говорит:
— Да, я тот самый Яковлев, о котором сталинисты, а также некоторые бывшие номенклатурные «вожди» говорят и пишут, что именно я чуть ли не главный виновник развала Советского Союза, Коммунистической партии, КГБ, армии, мирового коммунистического движения, социалистического лагеря и всего остального (Яковлев А. Омут памяти. С. 5).
Но «... и сегодня приходится вести борьбу по крайней мере на три фронта - с наследием тоталитаризма, с нынешней диктатурой чиновничества и с собственным раболепием» (там же, с. 7).
«Я пришел к глубокому убеждению, что Октябрьский переворот является контрреволюцией, положившей начало созданию уголовно-террористического государства фашистского типа» (там же, с. 9).
«Корень зла в том, что адвокату Владимиру Ульянову … удалось создать партию агрессивного и конфронтационного характера, «партию баррикады»… Образовалась партия Вождя. Ее политические цели на самом деле были целями Вождя. Дальнейший ход событий подтвердил подлинную суть партии «меченосцев», как ее называл Сталин» (там же, с. 10).
«Иными словами, вдохновителем и организатором терроризма в России выступил Владимир Ульянов (Ленин), вечно подлежащий суду за преступления против человечности» (там же, с. 11).
«Известно, что человекоистребление — самое древнее греховное ремесло. ХХ век вытворил демоцид — истребление народа и народов» (там же, с. 12).
«Ленин, Сталин и Гитлер - тройка создателей неокаинизма. Главные преступники века. Погубил этот век и Россию. Была крестьянской — стала люмпенской. Была православной — стала атеистической» (там же, с. 12).
«Организатором злодеяний и разрушения России является … Сталин, подлежащий суду, как и Ленин, за преступления против человечности» (там же, с. 12).
Охарактеризовав вначале советский политический режим, А.Н. Яковлев затем на протяжении всех книг обращается к идеологии советского общества. Ее анализ представляет ужасающую картину духовного рабства, в котором состояли советские люди.
Их идеология строилась по модели моноидеологии, предписанной сверху и навязанной всем. Никакого выбора у индивидуумов и коллективов людей не было. Они были обязаны следовать тому, что называлось марксизмом-ленинизмом, любое отступление от которого расценивалось как буржуазная пропаганда, подлежащая выкорчевыванию жесточайшими методами.
Эти идеологические постулаты подлежали непоколебимому соблюдению всеми — от высших начальников до рядовых «винтиков» социального организма. Только стоящие на самом верху вожди как творцы этой идеологии — Ленин, а потом Сталин свободны в образовании новых общеидеологических формул, приобретавших общеобязательную силу.
Моноидеология, наряду с правдой, допускала ложь, против которой никто не мог выступить, какой бы очевидной она ни была. В таких условиях индивидуальный разум и индивидуальная совесть теряли всякое значение. Советское общество — это общество коллективного разума и коллективной совести как общество единое, а не расчлененное на группы и классы.
Идеология этого общества поощряла доносительство и требовала аплодисментов для беспощадной борьбы с ее реальными или мнимыми противниками. Вчерашний друг сегодня должен считаться врагом, если такова выраженная государством общая воля. Следуя велениям своей идеологии, люди отворачивались от своих недавних близких, включая даже самых близких родственников. Хотя Сталин и объявил, что сын за отца не отвечает, сам он вырубал до самого отдаленного звена родственные кланы «врагов народа».
«Враг народа» — понятие, введенное в первые годы после Октябрьского переворота, стало надежным средством борьбы с широкими слоями идеологических противников, неявных или подпольных. Против обвинения в том, что ты враг народа, никто не решался выступать. Поэтому оно действовало безотказно.
Такое положение сохранялось до кризиса и разлома советской системы. Одновременно с этим кризисом сперва Сталин, а потом и Ленин были деидеологизированы на основе конкретных, державшихся в строжайшем секрете, фактов. Ссылки на них полезли со страниц литературы, включая идеологическую проблематику. Таким образом, огромная страна с ее многочисленными духовными заведениями оказалась лишенной какой бы то ни было официальной идеологии. Старая идеология была устранена, новая еще не появилась. Но постепенно накапливалась критика старой идеологии, и стало очевидным, что она практически перестала существовать. Среди ее критиков центральное место занял А.Н. Яковлев. Но и он не обратился к формированию новой идеологии. О его идеологической концепции можно судить преимущественно на основе прежних суждений.
В то же время одновременно с книгой «Омут памяти» он издает другую книгу — «Постижение» (М.: Вагриус, 1998). Формально эта книга посвящена религии буддизма, а фактически центр тяжести в ней перенесен на формирование нового гуманистического мировоззрения, победа которого «составит кардинальный переворот в психологии человека»[6]. Нельзя «… построить общество Великого Гуманизма, если нравственные категории свободы: добро, сострадание, справедливость — не станут нормами человеческих отношений и основой всех государств, в том числе — мировых, не превратятся в повседневные правила, в естественные мотивы поведения человека»[7]. Он не мог, конечно, объявить буддизм идеологией нового общества. Но его рассуждения о том, над чем он задумывался, работая над этой темой, не оставляют сомнения в идеологической направленности его исканий. О том же свидетельствует само название книги — «Постижение».
Как уже отмечалось, А.Н. Яковлев прямо не предлагает объявить буддизм моралью будущего общества, но в то же время он формулирует моральные правила буддизма, причем тональность, в которой это делается, не оставляет сомнений в его симпатиях к буддизму. При таких условиях нет надобности анализировать все эти правила под углом зрения ни идеологии вообще, ни правовой идеологии будущего общества. Но у нас нет под рукой другого сборника нравственно-идеологических правил для анализа в свете построения высокоразвитой идеологии права. К тому же, при господстве идеологии марксизма победа коммунизма должна привести к отмиранию права, а, стало быть, сама постановка подобного вопроса лишена исторических оснований. Насколько известно, из числа советских ученых один лишь С.С. Алексеев не разделял этой точки зрения, допуская сохранение каких-то правовых правил и после полной победы коммунизма. Напротив, все другие виды идеологии расходятся в этом вопросе с марксизмом, обходя проблему отмирания права полным молчанием. Теперь, когда марксизм потерял свое господствующее положение даже в прежних территориальных пределах, нет надобности возрождать эту его теорию. Современность не дает пока оснований для суждения об отмирании права. Следовательно, нет необходимости отрицать существования права и правовой идеологии в обществе будущего.
В то же время проверка соотношения этого права и его идеологии не требует анализа всех идеологических правил, определенных А.Н. Яковлевым. Мы коснемся только одного правила ввиду его несомненного торжества в Высшем Обществе. Это правило предполагает отрицание всякого насилия со стороны государства и общества, как и индивидов и их групп. Как примирить с ним право, которое по самой своей природе немыслимо без насилия? Для ответа на этот вопрос нужно перейти от проблем правовой идеологии к их преломлению в будущем праве Высшего Общества.
Глава 2. Специальные проблемы идеологии права
1. Право и насилие
XXI век рассматривается прогрессивными философами как переход от раздвоенности общества к его собственному усовершенствованию, к выработке правил (норм), соблюдаемых человеком в силу привычки, без применения насилия, без подавления одного человека другим, на началах всеобщего согласия и единства. Понятно, что выработка таких норм требует длительного времени и должна начаться уже сейчас, не дожидаясь построения Высшего Общества, чтобы с его утверждением лица уже знали эти правила, привыкли к ним и следовали им по привычке без всякого насилия, вследствие укоренившегося их понимания. В формировании этих правил самую активную роль должно играть государство, пока оно существует, и стоять на самом верху общества как его важнейший регулятор. Следовательно, государственное формирование этих норм так же необходимо, как и в процессе формирования права. В этом смысле механизм нормативного регулирования жизненных процессов в новых условиях так же необходим, как и при господстве права в его обычном понимании. Однако соблюдение предписаний подобного механизма должно происходить добровольно, без специфики правового регулирования.
Право отнюдь не исключает добровольного его соблюдения. Насилие для соблюдения юридических норм применяется в виде исключения. Но не все юридические формы могут опираться на принцип добровольности. Штраф можно уплатить без судебного понуждения, тогда как для отбытия лишения свободы нельзя отправиться добровольно: этот акт должен опираться на соответствующие юридические процедуры. Можно ли избежать обращения к насилию и в этих случаях?