Несколько по-иному защищается против критики В. Н. Кудрявцева, Л. А. Лунц. Он пишет: «Имея в виду различие между «необходимостью» в указанном смысле и «типичностью», мы легко разрешим вопрос о том, можно ли признать наличие «необходимой» причинной связи в тех случаях, когда человек для достижения своих целей использует необычное стечение обстоятельств... Разумеется, в этих случаях налицо «необходимая» причинная связь между действиями лица и преступным результатом — связь, постигнутая действующим лицом, но для других еще до определенного момента (пока она не будет вскрыта следствием) оставшаяся нераспознанной».4 Как, однако, это решение согласуется с собственной концепцией Л. А. Лунца? Приведенное высказывание дает основание для двух предположений в отношении взглядов автора по интересующему нас вопросу. Либо он считает, что случайную причинную связь предвидеть невозможно, и если ее предвидел преступник, то, значит, она объективно необходима, но еще не раскрыта, хотя и может быть раскрыта следствием. Либо он, напротив, вступая в противоречие со своими взглядами на причинность, переходит на противоположную позицию и признает, что всякая причинная связь, как только она распознана, превращается из случайной в необходимую. Едва ли нужно доказывать, что оба эти вывода являются ошибочными как в философском, так и в практическом отношении.
Недостатки, свойственные теории необходимого и случайного причинения, не могли остаться незамеченными в нашей литературе. Отсюда — появление новых теорий причинной связи, в частности теории А. Н. Трайнина, который, исходя из понятия различных степеней причинения, считает, что «действие, причиняющее результат, неоднородно, оно может причинять результат в разной мере, оно может быть главной, ведущей, решающей причиной и может быть причиной, менее значащей, второстепенной».[381]
Однако для привлечения к ответственности не обязательно, чтобы действия правонарушителя были главной причиной результата: «Иванов, Петров, Симонов и Николаев совместно совершили ограбление. Фактическая роль каждого из них заключалась в следующем: Иванов указал адрес квартиры; Петров дал свою лошадь грабителям; Симонов и Николаев непосредственно совершили ограбление. Все четверо причинно связаны с преступным результатом, но степень этой связи неодинакова: главная роль принадлежит Симонову и Николаеву, меньшая роль Петрову, еще меньшая Иванову».[382] Какая же степень причинения достаточна для ответственности? На этот вопрос А. Н. Трайнин не отвечает, хотя именно к этому и сводится вся суть проблемы причинной связи.
Подводя итоги краткого критического обзора основных теорий причинной связи, выдвинутых в советской юридической литературе, надлежит прийти к следующим выводам.
Теория необходимого и случайного причинения сыграла свою положительную роль как противовес идеалистическим и механистическим концепциям причинной связи. Она обеспечила также накапливание материала для дальнейшего исследования этой проблемы. При этом особенно важное значение приобретает указание некоторых из ее сторонников на категории возможности и действительности, которые используются ими в качестве вспомогательных критериев, лишь объясняющих понятие необходимости и случайности, но которые в действительности, как будет показано в дальнейшем, играют решающую роль.
Вместе с тем теория необходимого и случайного причинения не приводит к практически удовлетворительному решению проблемы причинной связи, так как, предполагая возможность возложения ответственности только за необходимое причинение, она не считается с тем, что неправомерное поведение обычно не включается в закономерную часть общей системы взаимодействия, а, кроме того, эта теория не способна убедительно доказать обоснованность освобождения от ответственности правонарушителя, который осознавал и предвидел случайную причинную связь между своим поведением и наступившим результатом. Конечно, предвидение не оказывает влияния на объективную природу причинной связи. Но оно может влиять и действительно влияет на решение вопроса о привлечении, к ответственности.
Когда, например, ст.ст. 109, 133, 59 и др. УК РСФСР устанавливают ответственность за совершение действий, которые могли повлечь за собой определенные последствия, то что при этом имеется в виду — предвидение необходимости последствий? Тогда почему же они только могли наступить, а не наступили в действительности? Когда ст. 18 УК предписывает принимать во внимание при определении наказания степень участия в совершении преступления каждого из соучастников, то она при этом имеет в виду необходимую причинную связь между их действиями и наступившим результатом? Но разве необходимая причинная связь обладает различными степенями? Когда ст. 17 УК определяет пособников как лиц, содействовавших выполнению преступления советами и т. п., то неужели она предполагает необходимую причинную связь между советом и результатом, который был причинен другим лицом, исполнителем? Не следует ли, наоборот, предположить, что и менее интенсивная степень причинения достаточна для ответственности, если лицо предвидело, какие последствия могут быть вызваны его поведением?
Наша задача и будет состоять в том, чтобы установить какая именно степень причинения должна быть создана правонарушителем, чтобы вместе с виною, а в случаях, указанных в законе, и без вины, она могла служить основанием ответственности.
В разрешении поставленной выше задачи следует опираться не на категории случайного и необходимого, а на связанные с ними, но не тождественные им понятия возможности и действительности. Дело в том, что случайность и необходимость не выражают в себе различных степеней причинения: нельзя говорить о каждой из них в отдельности как о случайности или необходимости большей или меньшей степени. Между тем, закон и судебная практика безусловно учитывают степень причинения в решении вопроса как о привлечении к ответственности, так и об определении ее объема. Поэтому и в теоретическом анализе данной проблемы следует применять такие категории материалистической диалектики, которые позволяют выявить степень причинения. К числу последних относятся категории возможности и действительности, так как возможность наступления результата, созданная неправомерным поведением, бывает более и менее отдаленной, а своей максимальной напряженности степень причинения достигает тогда, когда неправомерное поведение превращает результат из возможного в действительный.
Рассматривая каждое конкретное дело, судебно-арбитражные органы должны исходить из того, что, поскольку результат наступил, имело место и такое обстоятельство, благодаря которому этот результат был превращен из возможного в действительный. Это обстоятельство и должно быть выявлено в первую очередь в целях отграничения его от условий, которые создавали лишь возможность наступления результата. Если в качестве обстоятельства, превратившего возможность в действительность, выступило неправомерное поведение человека, налицо бесспорно причинная связь такой напряженности, которая может и должна быть положена в основу привлечения к ответственности.
Чтобы правильно определить такого рода обстоятельство, надлежит проделать следующее.
Во-первых, необходимо взвесить, каковы физические и общественные свойства наступившего результата, обособляющие и индивидуализирующие его. Установление этого момента не представляет каких-либо затруднений. Соответствующие свойства выражены в самом результате, и мы всегда можем сказать, что перед нами смерть, гибель имущества, простой на производстве, неполучение прибыли, хотя мы еще не знаем, явилась ли смерть результатом убийства, гибель имущества результатом его уничтожения действиями определенного лица, простой на производстве и неполучение прибыли результатом неисполнения договора.
Во-вторых, необходимо выявить все обстоятельства данного дела, все условия, при которых наступил результат. Неполнота исследования обстоятельств дела приводит к тому, что суд рассматривает и оценивает не ту конкретную ситуацию, при которой наступил результат, а потому и решение его неизбежно должно быть ошибочным, так как при различных конкретных обстоятельствах различное выражение приобретает и причинная связь.
Так, Ленинградский областной суд принял к своему производству дело, которое сводилось к следующему. Кочегару была ампутирована рука вследствие ее гангренозного состояния. Потерпевший утверждал, что так как инструмент, которым он подбрасывал уголь в топку, был негабаритным и постоянно задевался за отверстие топки, выскакивающие угли падали ему на руку, причиняя ожоги, которые и вызвали гангрену. Народный суд, признав наличие вины администраций, взыскал полное возмещение в пользу потерпевшего, не сочтя необходимым затребовать историю его болезни из больницы, в которой производилась ампутация. Когда же областной суд истребовал эти материалы и ознакомился с ними, а также опросил врачей, оказывавших помощь потерпевшему, выяснилась совершенно иная картина. Потерпевший явился в поликлинику со следами побоев на лбу и сдавленными пальцами правой руки. На тыльной части руки выше кисти было обнаружено пятно, которое, по утверждению потерпевшего, явилось результатом ожога. В действительности же пятно имело своей причиной начавшийся гангренозный процесс, вызванный сдавленностью руки. Оказалось, что потерпевший был избит в пивной, три дня пролежал дома, а затем, когда боли в руке усилились, явился в поликлинику с жалобой на ожоги, Таким образом, в результате всестороннего исследования обстоятельств дела, областному суду удалось установить действительную, а не мнимую причину, которая была положена в основу решения, вынесенного народным судом.[383]
В-третьих, необходимо оценить роль каждого из выявленных обстоятельств в общей совокупности условий, приведших к наступлению результата, путем сопоставления его причиняющей силы с естественными и общественными свойствами наступивших последствий. Например, перед нами такой результат, как повреждение ноги. Мы еще не знаем, является ли он следствием противоправных действий, случайного стечения обстоятельств или действия сил природы. Но мы знаем, что этот результат обладает определенной индивидуальностью; он выражен именно в повреждении ноги, а не в чем-либо ином. Нам известно также, что результат наступил при следующих обстоятельствах: потерпевший К. вместе с другими мальчиками находился в конюшне и, услышав крик Ф., которым мальчики были обнаружены в недозволенном месте, побежал, упал во время бега и повредил ногу. По делу выявлены, таким образом, следующие обстоятельства: а) мальчики играли в конюшне; б) Ф. криком выгнал их из конюшни; в) убегая, К. упал и повредил себе ногу. Достаточно сопоставить индивидуальные особенности результата — повреждение ноги — с сопутствовавшими ему обстоятельствами, чтобы не было никаких сомнений в том, что эти индивидуальные особенности были вызваны не всеми, а только одним обстоятельством — падением самого потерпевшего. Оно и превратило результат в действительность. Все прочие обстоятельства создавали лишь его возможность.
В соответствии с этим и определяется отграничение условий, создававших возможность результата, от условий, превративших возможность в действительность. Если нам известны все обстоятельства, обусловившие наступление данного результата, то к числу обстоятельств, превративших возможность в действительность, могут быть отнесены только те, причиняющая сила которых получила свое выражение в индивидуальных физических и общественных свойствах данного результата.
Однако не только такая степень напряженности причинной связи может послужить основанием ответственности, как думает, например, В. И. Кофман, правильно обративший внимание на проявление индивидуальных свойств определенных причин в индивидуальных особенностях результата.1 Поведение, создающее лишь возможность неправомерных последствий и потому не проявляющееся в их индивидуальных особенностях, тоже при определенных условиях может быть вменено в ответственность правонарушителю, ибо при оценке обстоятельств, относящихся к области возможного, закон также учитывает их неодинаковую роль и значение в причинении неправомерных последствий. Закон различает при этом абстрактную и конкретную возможность результата, создаваемую данным поведением.
Проиллюстрируем вначале на примерах различие между этими двумя понятиями.
X., ученица 4-го класса школы № 392 г. Ленинграда, была оставлена учительницей вместе с тремя другими девочками убирать классную комнату. Протирая окно, она уронила вату и выглянула на улицу, где в это время стоял учащийся школы № 9 К. и стрелял из самопала. Выстрел попал в лоб X. Превращение возможности в действительность было обусловлено поведением К., так как именно качество выстрела проявилось в индивидуальных особенностях наступившего результата. Возможность результата была создана целым рядом обстоятельств, — тем что ученицы были оставлены в школе для уборки классной комнаты, что потерпевшая уронила вату и выглянула на улицу. Но это — лишь абстрактная возможность, и потому, если бы кто-либо даже намеренно, из мести, оставил девочек убирать классную комнату в расчете на то, что потерпевшая выглянет из окна в момент, когда причинитель будет стрелять из самопала, привлечение такого лица к ответственности не могло бы иметь места. Что и как бы он ни предвидел, это не может изменить объективной природы причинной связи, по отношению к которой поведение такого лица имеет значение обстоятельства, создававшего лишь абстрактную возможность результата. Тем более удивительно, что даже при отсутствии всех этих предположенных нами моментов суд счел возможным возложить материальную ответственность за вред на Кировский отдел народного образования г. Ленинграда, на смете которого числилась школа № 392.
Напротив, в деле по иску Дзержинского райпищеторга к Ленгазсетьстрою и к Лендормосту о возмещении стоимости товара, который был уничтожен хлынувшей из лопнувших водопроводных труб водой, имела место совершенно иная ситуация. Ленгазсетьстрой создал возможность результата тем, что сохранил в местах пересечения газовых и водопроводных труб зазор толщиной 3 см, вместо 10 см, предусмотренных техническими правилами, и 30 см, установленных в проекте. Лендормост превратил возможность в действительность, ибо в таких индивидуальных особенностях результата, как поломка водопроводных труб, проявила свое причиняющее качество именно сила давления на подземные сооружения катков и вибрационных машин, принадлежавших Лендормосту. Однако несмотря на то, что Лендормост, а не Ленгазсетьстрой вызвал действительность результата, последний создал конкретную возможность наступления этого результата, т. е., иначе говоря, обусловил своим поведением причинную связь такой напряженности, которая достаточна для привлечения его к ответственности. Наличие или отсутствие предвидения на стороне Ленгазсетьстроя в объективной природе причинной связи ничего не меняет. Предвидение может иметь значение лишь для решения вопроса об ответственности. Но поведение Ленгазсетьстроя, независимо от его предвидения, было и продолжает оставаться тем фактором, который создал конкретную возможность наступления вредных последствий.
Анализ приведенных и иных аналогичных дел обеспечивает необходимые данные для общего определения категорий абстрактной и конкретной возможности.
Возможность результата, созданная поведением школы, является абстрактной потому, что она находится в связи с обстоятельством (выстрелом из самопала), которое не относится к числу объективно повторяющихся при данной конкретной ситуации. Этот действительно имевший место в жизни случай очень напоминает приводимый М. Д. Шаргородским пример с советом, данным кому-либо отправиться в альпинистскую экскурсию в расчете на то, что он там сломает себе голову,[384] или иногда выдвигаемый в полемике по вопросам причинной связи вымышленный казус о посылке кого-либо на улицу в ночное время в надежде на то, что там его убьют бандиты. Если бы все эти последствия, которых желал и на которые рассчитывал советчик, даже наступили, ответственность не последовала бы, ибо для ее возникновения недостаточно одного лишь субъективного момента, но необходимы также определенные объективные предпосылки, которые в данном случае отсутствуют.
Напротив, в деле о возмещении стоимости товаров, поврежденных хлынувшей из водопроводных труб водой, Ленгазсетьстроем была создана конкретная возможность результата потому, что она находилась в связи с таким фактом, как появление на поверхности дороги движущихся предметов, оказывающих давление на подземные сооружения, что, бесспорно, относится к разряду обстоятельств, объективно повторяющихся при данной конкретной ситуации. Следует при этом особо подчеркнуть, что речь идет именно об объективной повторяемости, но отнюдь не о типичности причинения. Выстрел из самопала любым сторонником теории типичного причинения будет отнесен к разряду типичных причин увечья или смерти, но, как мы. видели, при данной конкретной ситуации его нельзя было отнести к разряду объективно повторяющихся фактов. Появление движущихся механизмов на поверхности дороги является объективно повторяющимся фактом, но его нельзя, конечно, признать типичной причиной порчи подземных сооружений. Признак повторяемости является вместе с тем объективным, а не субъективным, так как он не зависит от желания и предвидения правонарушителя. Будучи объективным по своей собственной природе, этот признак придает возможности, созданной поведением правонарушителя, объективное качество конкретной возможности.
Конкретная возможность, наряду с превращением возможности в действительность, потому признается достаточным объективным основанием привлечения к ответственности, что в виде общего правила ответственность по советскому гражданскому праву наступает лишь при наличии вины правонарушителя. Но если правонарушитель предвидит конкретную возможность результата, создаваемую его поведением, он уже рассчитывает не «на авось», а на объективную повторяемость явления, превращающего возможность в действительность, а потому и вина его приобретает гораздо более ярко выраженное содержание, чем это имеет место при абстрактной возможности, когда вина очень немногим отличается от простого выражения умысла вовне. Следовательно, при виновном неправомерном создании конкретной возможности впоследствии наступившего результата имеются и объективные и субъективные предпосылки ответственности, тогда как при абстрактной возможности результата, хотя бы он фактически наступил, нет ни причинной связи достаточной напряженности, ни вины необходимой интенсивности, а потому и ответственность здесь исключается как по объективным, так и по субъективным основаниям.
Итак, причинная связь, служащая основанием привлечения к юридической ответственности, так же как и вообще причинность в природе или в обществе, является по своему характеру объективной, не зависящей от того, какое отражение она получает в сознании человека. Причинная связь между поведением человека и наступившим результатом приобретает правовое значение лишь при том условии, что это поведение вызвало действительность результата или, по крайней мере, создало конкретную возможность его наступления. Обстоятельствами, превращающими возможность в действительность, признаются такие факты, причиняющая сила которых проявила себя в индивидуальных особенностях наступивших последствий. Если эти обстоятельства носят объективно повторяющийся характер и в связи с ними находится поведение человека, то это означает, что оно создало конкретную возможность результата. При объективной неповторяемости в данной конкретной ситуации тех же обстоятельств находящееся в связи с ними поведение создает лишь абстрактную возможность результата, исключающую ответственность. Выявив причинную связь, которая достигла требуемой законом степени напряженности (в указанном ранее смысле), судебно-арбитражные органы должны установить также виновность правонарушителя для привлечения его к ответственности, если из числа условий возникновения последней вина не исключена прямыми указаниями специальных правовых норм.
Предлагаемое решение проблемы причинной связи, как видно из изложенного, исходит из тех же методологических предпосылок, что и теория необходимого и случайного причинения, а именно — из объективной природы причинности, из необходимости ее исследования с учетом конкретной ситуации наступления результата (вопреки «теории» типичной причинности), из неравноценности условий, вызвавших неправомерные последствия (вопреки «теории» необходимого условия), а также из того, что не всякое причинение достаточно для привлечения к ответственности. Вместе с тем, на почве предлагаемого решения, думается нам, устраняются и те неправильные практические выводы, которые вытекают из теории необходимого и случайного причинения.
Как уже отмечалось, эта теория необоснованно относит неправомерное поведение к разряду необходимых причин, тогда как в большинстве случаев оно фактически включается в случайную часть общей системы взаимодействия. Напротив, признание неправомерного поведения обстоятельством, вызывающим действительность результата или создающим конкретную возможность его наступления, отражает реальную роль, которую фактически играет во всех встречающихся жизненных случаях неправомерное поведение.
Далее, теория необходимого и случайного причинения не может дать удовлетворительного ответа на вопрос о том, почему даже предвиденная случайная причинная связь не достаточна для ответственности, и потому ее авторы вынуждены идти по пути либо отрицания возможности предвидеть случайное причинение, либо отождествления предвиденной причинной связи с необходимой причинностью. С точки зрения категорий возможности и действительности, в условиях, когда возможность носит абстрактный характер, предвидение правонарушителя исчерпывается лишь его расчетом «на авось», так как при этом имеются в виду объективно неповторяющиеся обстоятельства, и потому не только причинение, но и вина не приобретает здесь необходимого для возникновения ответственности содержания. Совершенно иное выражение получает виновность правонарушителя при конкретной возможности наступления результата. При этих условиях он либо прямо (умысел), либо общим образом (неосторожность) предвидит связь своего поведения с таким вызывающим действительность результата обстоятельством, которое носит объективно повторяющийся характер. Тут уже нет, следовательно, расчета «на авось», и потому не только причинность, но и вина приобретает содержание, достаточное для привлечения к ответственности.
Наконец, теория необходимой и случайной причинной связи знает лишь одну степень причинения, служащую основанием ответственности, — необходимое причинение, между тем как закон в ряде случаев (см., например, ст. 18 УК) прямо предписывает учитывать степень причинения при определении объема ответственности. В отличие от этого, категории возможности и действительности исходят из различных степеней причинения, что особенно важно для уголовного права не только при определении объема ответственности каждого из соучастников совершенного преступления, но и вообще для привлечения к ответственности наряду с исполнителями также и пособников, которые своим поведением никогда не вызывают действительности результата, а создают лишь конкретную возможность его наступления.
Чтобы убедиться в практических преимуществах отстаиваемых здесь взглядов, возвратимся вновь к упоминавшимся ранее делам, не получившим, по нашему мнению, обоснованного и последовательного разрешения с позиций теории необходимого и случайного причинения.
В приведенном у Л. А. Лунца и описанном выше деле по иску М. к Химзаводу ответчики, расположив склад горючих материалов близ железнодорожного полотна, создали лишь возможность возникновения пожара. Эта возможность была превращена в действительность искрой проходившего мимо паровоза, которая попала в горючие материалы. Вопреки Л. А. Лунцу, не горючие материалы подожгли искру, а искра подожгла горючие материалы. Но при этом Химзавод создал не абстрактную, а конкретную возможность, поскольку она была связана с таким обстоятельством, как вылет искры, которое в данной конкретной ситуации (при расположении горючих материалов на прирельсовой полосе) является объективно повторяющимся, ибо искроуловители полного гашения искры не обеспечивают. Поэтому и ответственность за результат должен нести Химзавод, причем, поскольку он является не только причинителем, но и виновником результата, возмещение вреда было целиком отнесено на его счет, в соответствии с прежним законодательством.
В приведенном у Т. Л. Сергеевой и также описанном выше деле о привлечении к ответственности Ж. за нарушение дисциплины на транспорте обвиняемый сам не вызвал действительности результата, а лишь создал его возможность тем, что, производя работу без предупредительных средств, он не смог остановить движения мчавшегося под уклон вагона. Но он при этом создал конкретную возможность, так как и движение по инерции незаторможенного вагона и пересечение людьми железнодорожного полотна относятся к числу объективно повторяющихся обстоятельств. К тому же обвиняемый не мог не предвидеть этих обстоятельств уже хотя бы потому, что они относятся к разряду повторяющихся и общеизвестных, а следовательно, налицо не только причинная связь, но и виновность, необходимая для привлечения его к уголовной ответственности.
С тех же теоретических позиций оценки причинной связи под углом зрения категории возможности и действительности следует исходить при определении объема убытков, которые могут быть вменены в ответственность правонарушителю и на возмещение которых вправе притязать потерпевший.
СДЕЛКИ. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ О ДОГОВОРЕ
Д.ТУЗОВ
О правовой природе недействительных сделок[385]
I. Предварительные замечания
В соответствии с общепринятой классификацией, основы которой были заложены еще Савиньи[386], все значимые для права явления (юридические факты) подразделяются на события и действия. В системе последних различают юридические акты и юридические поступки[387] как правомерные действия, противопоставляя им действия неправомерные (правонарушения)[388]. К юридическим актам, рассматриваемым как действия, направленные на достижение определенного правового результата, принято, в частности, относить сделки.
Вопрос о правовой природе недействительных сделок сводится, по сути, к определению их места в приведенной классификации: являются ли они сделками в собственном смысле, или же их следует отнести к какой-либо иной категории юридических действий, например к правонарушениям? Этот вопрос вызвал в свое время оживленную дискуссию среди отечественных цивилистов, но, как будет показано ниже, так и остался нерешенным. В отношении научной обоснованности данной полемики в юридической литературе иногда высказывались скептические суждения. «Весь этот спор, — отмечал, например, проф. О. С. Иоффе, — помимо того, что он не имеет никакого практического значения, лишен … и теоретического интереса»[389]. Нисколько не преувеличивая научной значимости поставленного вопроса, заметим лишь, что без его решения вряд ли возможно построение современной теории юридических сделок, в которой сегодня так нуждается гражданское право стран бывшей советской правовой системы. Однако прежде, чем обратиться непосредственно к предмету исследования, необходимо установить, чтó именно следует понимать под недействительной сделкой.
Гражданско-правовая доктрина большинства стран традиционно различает два вида недействительных сделок — ничтожные и оспоримые[390]. Первые являются недействительными уже в момент их совершения, независимо от судебного признания их таковыми. Если суд и признаёт ничтожную сделку недействительной, то этим лишь официально подтверждает уже существующий факт. Такое решение суда (оно называется установительным) ничего не изменяет в материально-правовом положении заинтересованных субъектов: сделка как была недействительной, так и остается ею. Оно только вносит в отношения этих лиц необходимую правовую определенность, обеспеченную обязательностью и преюдициальной силой судебного решения как акта правосудия.
В отличие от ничтожных, оспоримые сделки теряют свою юридическую силу только после вступления в законную силу судебного решения о признании их недействительными, вынесенного по иску указанного в законе лица. И хотя в этом случае оспоримая сделка становится недействительной, по общему правилу, с момента ее совершения, т. е. «с обратной силой» (ex tunc), тем не менее, нельзя не видеть и существенной разницы между ею и ничтожной сделкой. Судебное решение о признании оспоримой сделки недействительной (оно относится к разряду конститутивных, или преобразовательных) выступает материально-правовым юридическим фактом, одним из элементов сложного юридического состава, влекущего аннулирование сделки и прекращение возникшего из нее правоотношения. При отсутствии этого юридического состава, элементами которого, наряду с судебным решением, являются порочащее сделку обстоятельство и акт ее судебного оспаривания, оспоримая сделка сохраняет свою силу в полном объеме, а следовательно, не может считаться недействительной.
Таким образом, под недействительными сделками будут пониматься: (a) ничтожные сделки и (b) оспоримые сделки, в отношении которых имеется вступившее в законную силу решение суда о признании их недействительными. Все другие оспоримые сделки, несмотря на их пороки, являются действительными.
Итак, что же представляют собой недействительные сделки с точки зрения системы юридических фактов?
II. Дискуссия о правовой природе недействительных сделок
Исследование литературы, посвященной проблеме недействительности сделок, позволяет прийти к выводу, что любая концепция недействительной сделки формулируется под влиянием более общих представлений ее авторов о понятии юридической сделки как таковой. А представления эти, хотя и основываются на легальном определении гражданско-правовой сделки, тем не менее существенно отличаются друг от друга.
В соответствии со ст. 153 ГК РФ (ст. 147 ГК РК) сделками признаются действия граждан и юридических лиц, направленные на установление, изменение или прекращение гражданских прав и обязанностей. Это легальное определение, помимо того, что оно рассматривает сделку как действие, указывает только один ее признак — юридическую направленность воли действующего лица. Вопрос о соответствии этой воли нормам объективного права в законе прямо не решен. Означает ли это, что сделка характеризуется только правовой направленностью, а правомерность не является ее необходимым признаком? Различные ответы на этот вопрос предполагают и разные подходы к определению правовой природы недействительных сделок.
Согласно господствующей концепции сделка — это, прежде всего, правомерное действие. На это было обращено внимание еще Д. И. Мейером[391] в середине XIX в., когда учение о юридической сделке находилось в стадии своего становления. «Собственно, только законные сделки, — указывал Д. И. Мейер, — можно назвать сделками, ибо сделки незаконные не считаются действительными, следовательно, и существующими»[392]. В дальнейшем эта идея получила поддержку и последующее развитие в работах многих отечественных цивилистов[393]. Однако сама правомерность понималась этими авторами неодинаково, в результате чего их взгляды на правовую природу недействительных сделок также различались.
По мнению большинства сторонников данной точки зрения, недействительные сделки в силу их противоречия правовым нормам не обладают признаком правомерности, а значит, являются не сделками, а противоправными действиями (правонарушениями)[394]. По мнению же других, само по себе несоответствие сделки требованиям закона еще не свидетельствует о ее противоправности.
Так, М. М. Агарков[395] и И. Б. Новицкий[396] считали противоправными действиями далеко не любые недействительные сделки, а только те, которые по законодательству и правосознанию советского времени противоречили основам правопорядка и квалифицировались по ст. 30 ГК РСФСР 1922 г. (сделки, совершенные с целью противной закону или в обход закона, а равно сделки, направленные к явному ущербу для государства). К данной группе эти авторы относили, в частности, сделки, направленные на продажу земли, жилплощади в коммунальном доме, соглашения, нарушающие закон о кредитной реформе и т. д. Эти сделки, по их мнению, являлись не сделками, а правонарушениями, так как не обладали признаком правомерности: «...здесь только внешний облик сделки, а по существу — недозволенное действие», — писал И. Б. Новицкий[397].
Что же касается всех других недействительных сделок, то здесь мнения М. М. Агаркова и И. Б. Новицкого существенно расходились, причем опять-таки вследствие различного понимания ими категории правомерности. Ни тот, ни другой, в отличие от большинства сторонников господствующей точки зрения, не считал такие сделки правонарушениями, однако если М. М. Агарков не признавал их также и правомерными действиями, то И. Б. Новицкий, напротив, настаивал на их правомерности. По мнению М. М. Агаркова, эти сделки, «сами по себе взятые, являются действиями юридически безразличными. Они не являются неправомерными, так как не нарушают ни повелений, ни запретов закона. Но они не принадлежат и к числу правомерных юридических действий, так как их совершение не вызывает ни установления, ни изменения, ни прекращения правоотношений»[398]. К таким юридически безразличным действиям М. М. Агарков относил сделки, недействительные вследствие несоблюдения формы, сделки недееспособного или невменяемого лица, а также мнимые и притворные сделки (ст. ст. 29, 31, 34 ГК РСФСР 1922 г.)[399]. В отличие от М. М. Агаркова, И. Б. Новицкий, напротив, признавал все недействительные сделки юридическими фактами и относил те из них, которые не являлись, по его мнению, правонарушениями, к категории правомерных действий. Несмотря на неспособность этих действий вызывать правовой эффект, на достижение которого они были рассчитаны, И. Б. Новицкий, тем не менее, рассматривал их в качестве гражданско-правовых сделок. По мнению автора, в данном случае «сделка оказывается недействительной, но все же она является сделкой»[400]. Иными словами, недействительные сделки, с точки зрения И. Б. Новицкого, могут быть как неправомерными, так и правомерными: первые суть правонарушения, вторые — собственно сделки.
Таким образом, исходя из общей концепции, согласно которой правомерность является необходимым признаком гражданско-правовой сделки, различные авторы, по-разному понимая сам этот признак, приходят к неодинаковым выводам относительно правовой природы недействительных сделок. Общим для сторонников рассматриваемой концепции является, однако, то, что те действия, в которых признак правомерности, по их мнению, отсутствует, они рассматривают как правонарушения (иногда как безразличные для права явления), но не как юридические сделки[401].
Противоположная концепция в теории юридических сделок была сформулирована проф. Д. М. Генкиным, который не относил правомерность к признакам сделки[402]. «Правомерность или неправомерность, — утверждал он, — не являются необходимым элементом сделки как юридического факта, а определяют лишь те или другие последствия сделки»[403]. Эта идея была поддержана Н. В. Рабинович и В. П. Шахматовым, по мнению которых правомерность — признак действительной сделки, но не сделки вообще[404]. Логическим выводом из этих суждений явилось объединение как действительных, так и недействительных сделок в единую правовую категорию сделок. Единственный и достаточный признак гражданско-правовой сделки эти авторы видели в направленности воли действующего лица на достижение правового эффекта (юридическая цель). Этот субъективный признак, по их мнению, является общим как для действительных, так и для недействительных сделок и отграничивает и те и другие от деликта. Недействительная сделка, хотя и не влечет желаемых правовых последствий, все же является сделкой, причем не только по названию, но и с точки зрения классификации юридических фактов. Как юридический факт, она остается сделкой, «но без принадлежащего ей правового эффекта»[405], и «недействительна именно как сделка, в силу присущих ей как сделке недостатков»[406].