Вспомнился короткий финальный диалог из фильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние»:
- Скажите, эта дорога приведёт к храму?
- Это улица Варлама. Не эта улица ведёт к храму.
- Тогда зачем она нужна? К чему дорога, если она не приводит к храму?
Дорога в Ассизи вела к храму… Подумалось, что главное дело этого города вести всех путников к храму…
Я думала, что мне будет довольно легко написать о Франциске Ассизском. Ведь знаю о нем давно, кое-что читала, побывала на его родине. Но все оказалось гораздо сложнее, чем я думала. Чем больше я читаю о Франциске, тем сложнее представляется все, что с ним связано. Личность этого святого очень неоднозначная, порой противоречивая, подвижная, мятущаяся, как ртуть, уверенная и по- стоянно сомневающаяся: он был слаб и был силен в своей слабо- сти, был нищ, и при этом обладал главными земными богатствами: небом и светилами, всеми растениями и животными, общением с людьми, коим неустанно возносил хвалу и благодарность, он был малообразован и мудр, был готов к любому самоуничижению и никого никогда не презирал; воспевая красоту мира, он отверг кра- соту плоти, он все сильнее погружал свою земную жизнь во мрак отречения от всего земного, при этом поднимаясь по узкому тем- ному туннелю к вечному свету. Возможно ли иное, менее тяжелое истинное служение Богу? Не знаю. Очень хочется верить, что воз- можно.
Франциск Ассизский, а это был реальный человек, прожил ко- роткую по современным меркам земную жизнь ̶ всего 44 года, в которую вместилось так много разного: разгульная, безбедная юность, воинственная отвага, честолюбие - не каждый способен крикнуть перед уходом на войну перед всем людом, собравшимся на площади: «Я вернусь великим вождем!» Потом был плен, разо- чарование, унижения: до второго поля брани он не смог доехать из- за болезни, и многие косились на него как на предателя, был суд, отречение от родного отца, потеря отчего дома, обручение с Бед- ностью (его учение категорически отрицало возможность какой либо формы собственности), опускание, казалось бы, на самое дно жизни… Очень интересны две мысли, касающиеся этого момента в жизни Франциска, я нашла у Гилберта Честертона: первая заклю- чается в том, что Бог ломает человека, чтобы создать заново, и вторая мысль о том, что если человек копает туннель сквозь землю, он опускается все ниже и ниже, но в один таинственный момент вдруг происходит так, что он уже не опускается, но поднимается все выше и выше, приближаясь к свету. И далее он продолжает:
«Мы никогда не были так высоко, ибо никогда не были так низко, и потому не вправе говорить, что этого не бывает».
Именно это случилось в жизни Святого Франциска, он словно намеренно опускался на самое дно жизни, живя с прокаженными, нищими, бродягами, чтобы затем вознестись на небывалую высоту человеческого духа и любви ко всему земному и небесному. Но не жизнь с прокаженными была тяжким испытанием, мне кажется, самым тяжким испытанием для Франциска было все же искуше- ние земной любовью, видимо, мысли о возможности земного пути не покидали его. Тут следует вспомнить, что он познал и простую мирскую жизнь, в юности он был баловнем судьбы и всеобщим любимцем. А еще рядом с ним была прекрасная Клара, его учени- ца, беспрекословно следующая за ним. У Павла Муратова прочитала, как бичевал он себя узловатой веревкой и, выбегая полунагим на снег, покрывавшим почву, лепил семь снежных кукол, пригова- ривая: «Гляди, Франческо, вот это твоя жена, вон та, толстая, а вот это четверо твоих детей, два сына и две дочери, а вот те двое слуга и служанка. Гляди, они помирают от холода, одень же их скорее, а если нет, если не можешь ты этого сделать, бедный Франческо, радуйся, что не о ком тебе печься, кроме Господа». Это не может не ужаснуть! Это можно назвать трагедией земного человека и подви- гом святого. И это еще более приближает к Франциску Ассизскому, снимает с него вековой глянец и обнажает глубоко страдающего земного человека, заслуживающего терновый венец святости.
И вот я снова глубоко выдыхаю: «Флоренция!..» Давным-давно пленившая воображение, заочно любимая, изучаемая и непознавае- мая до конца, близкая в мечтах, но неизмеримо далекая в действи- тельности, она в какой-то сумасшедший день и час вдруг пред- стает перед вами во всей своей ошеломительной грандиозности. Справиться с махиной впечатлений, чувств оказывается совсем не- просто, по крайней мере, я, которая по метрам и часам выписывала флорентийский маршрут, растерялась: все планы сбились в кучу
- с чего лучше начать? Что чему предпочесть, чем пожертвовать? Ведь понятно, что в шесть стремительно тающих дней Флорен- цию не вместить! Я до сих пор кусаю локти по поводу некоторых мест и музеев, которые не удалось посетить. Когда же пытаешься написать о ней, то оторопь снова парализует робкие попытки ̶ как эту неизмеримую величину вместить в несколько сотен пред- ложений? Ведь Флоренция не просто город ̶ это живое дыхание великой эпохи Возрождения, это новая философия, эстетика, это взлеты и падения политиков, правителей, целых династий, это гул гигантской стройки, это нервная пульсация творческого вдохнове- ния и тяжелого изнурительного труда тысяч известных и безымян- ных художников.
Процесс расцвета Флоренции и расцвета искусства в этом городе был взаимным: творцы превращали его в один из самых прекрасных городов мира, а город, в свою очередь, одаривал их вдохновением. Чуткое ухо и эмоциональная натура среди гула ту- ристической толпы непременно услышит иной гул, доносящийся сквозь века. Это тот самый напряженный гул созидания, которым была охвачена Флоренция в самый яркий период своей истории.
Здесь в конце XIII - начале XIV веков «затеялась» великая культурная стройка. Амбициозные флорентийцы создавали не- виданный по красоте город: воображение архитекторов рисовало захватывающие дух сооружения, вычерчивались проекты храмов и дворцов, очищались от прежних построек старые площади, ры- лись котлованы, закладывались фундаменты, возводились стены. Денно и нощно творили архитекторы, придумывая небывалые до- селе конструкции, призванные не только поражать воображение, но и крепко держать храмовые своды, арки, купола… Добывался в каменоломнях мрамор, гремели по мостовым колеса телег, гру- женные строительным материалом, стучали молотки каменотесов, возводились строительные леса, покрикивали управляющие, и трудился, трудился простой безымянный люд, создавая нетленную красоту. Умирали те, кто был инициатором возведения новых хра- мов и дворцов, а строительство продолжалось, уходили в иной мир меценаты, зодчие и их подмастерья, на смену приходили другие, а строительство продолжалось, менялись поколения горожан, а строительство все еще шло полным ходом. Вот уже потянулись к небу стены храмов и дворцов, вот уже дети и внуки тех, кто наблюдал за закладкой фундамента кафедрального собора Санта Мария дель Фьоре, наблюдают, как наконец-то возводится его ку- пол, выстраданный гениальным Филиппо Брунеллески. А пока он возводится, подрастает новое поколение флорентийцев, уже идет полным ходом XV век. И уже не спят художники, продумывая эски- зы будущих фресок и картин.
Это им, целой расе гениальных художников, предстоит рисо- вать картоны, расписывать стены, своды, капеллы храмов, плести тончайшее кружево узоров, ваять скульптуры, украшать своими творениями палаццо. Оттуда, из глубины веков на протяжении всех последующих веков эти творцы, как самые виртуозные психо- логи, будут управлять нашими эмоциями, учащать наше дыхание и задерживать его, вызывая наши слезы и восторг, и делать навсег- да нас пленниками этой рукотворной красоты.
Флоренция периода Ренессанса объединяет людей, которые по меткому замечанию Павла Гнедича «живут умственным на- слаждением». Здесь под покровительством семейства Медичи со- брался цвет науки и искусства. Здесь учреждается Платоновская академия, где философы, литераторы, политики и художники на равных без чинопочитания ведут дискуссии об учении Платона, о тех вопросах, которые волнуют их умы и воображение. Здесь античная культура не просто примитивно возрождается как некий эстетический эталон, но синтезируется с христианской идеологией, свободным духом и интеллектуальностью светской жизни, здесь миру является новая эстетика. «Вся жизнь Италии, - пишет Гне- дич, - какая-то выставка, какой-то чудесный парад, одно сплошное блестящее празднество. Наслаждения - вот основной жизненный принцип: наслаждаться следует всем - и умом, и чувством, а в осо- бенности глазами».
«Ночные улицы раскручивал один или рука в руке я ничего не знаю лучшего ночного выхода к реке...». Есть в этих строках Ген- надия Шпаликова момент восхищения перед внезапно открыв- шейся взору красотой. Таких моментов у нас во Флоренции было множество. Но все же одними из самых захватывающих были мгновения, когда, петляя по узким улочкам, заворачивая за оче- редной угол, мы вдруг останавливались как вкопанные, потому что впереди в узком темном проеме между домами вдруг высве- чивал в ночи или днем во всей грандиозности главный собор Флоренции ̶ Санта Мария дель Фьоре. Дыхание от восторга дей- ствительно останавливалось. Придя в себя, мы снова продолжа- ли путь, и за очередным поворотом нам снова и снова являлся собор. В разных ракурсах, с разных сторон днем и ночью, вблизи и на большом расстоянии мы видели то его ажурный бело-розо- вый фасад, разглядывать и разгадывать который можно и нужно в течение долгих дней (да вот беда, нет их у туриста, этих долгих дней), то боковые стены, то гигантский купол, который держит в единой связке не только сложное строение собора, но и весь городской пейзаж. Вы можете представить Флоренцию без этого купола? То-то же… Как надо было держать в голове не только все сложности возведения купола диаметром 42 (!) метра и весом де- сятки тонн, но архитектуру целого города, чтобы так гармонично соединить, вписать архитектурный шедевр в общую панораму города, сделав его архитектурной доминантой на все времена. Та- кое под силу только гению. Он им и был - веселый, своенравный, дерзкий, не ведающий покоя и усталости Филиппо Брунеллески. Он начинал как скульптор. Но, как пишет Вазари, желая быть первым в своем деле и решив, что «архитектура более необходи- ма для человеческих нужд, чем скульптура и живопись», он выби- рает в спутницы всей своей жизни архитектуру. Возможно, было в этом провидение небес, ну не могло быть у этого гения иного пути, ну и не мог он оставить Флоренцию без этого узнаваемого с полувзгляда, символа города и всего кватроченто. А тогда, 600 лет назад, над возведенным собором зияла дыра. И ни один ар- хитектор не знал, каким куполом и как ее возможно перекрыть. Флорентийцы с завистью поглядывали на античный Пантеон в Риме, но секретов возведения подобных куполов они не знали.
Можно представить, как клал мазок за мазком Леонардо, пре- вращая краску в воздух, как выписывал в нем наполненные зага- дочным безмолвием образы, как вычленял из глыбы мрамора свои шедевры Микеланджело, как он, стоя на высоченных лесах, соз- давал Вселенную Сикстинской капеллы, но представить, как рож- дались в мозгу не обучаемого нигде Брунеллески все эти скрупу- лезные расчеты, как без современных инструментов находил он радиусы изгибов ребер, высчитывал толщину сводов, учитывал сопротивление материала, как вычерчивал все эти кривые, как создавал модели, почти невозможно. Для меня это сродни работе конструкторов, создающих космические аппараты и запускающих их на орбиту. Говорят, первый чертеж в натуральную величину он начертил на мокром прибрежном песке реки Арно. Великие кине- матографисты, где вы? Гений во всем его безумном отрешении от сущего и блеске творческого озарения ̶ перед вами!
Этот купол не давал ему покоя ни днем, ни ночью, он ввин- чивался в его мозг, заставляя искать совершенно новые неорди- нарные решения. Он вынашивал свой купол гораздо дольше, чем мать вынашивает дитя. Он вынашивал его более 13 лет, а потом еще долгих 16 лет ушло на его возведение. В Риме, куда он отправился вместе со своим другом Донателло самостоятельно учиться искус- ству архитектуры, он досконально изучил все античные постройки, сделал сотни зарисовок всех видов строений. Он вынашивал свой замысел упорно и терпеливо. Помните, у Цветаевой:
Терпеливо, как щебень бьют, Терпеливо, как смерти ждут, Терпеливо, как вести зреют, Терпеливо, как месть лелеют.
Брунеллески ждал не смерти, он ждал триумфа, он не месть лелеял - лелеял свою мечту. Его сочли сумасшедшим, когда он стал излагать свои идеи по возведению купола правлению попечителей собора Санта Мария дель Фьоре, его прогоняли с заседаний, а он упорствовал, доказывая свою правоту, тогда его насильно вынесли на руках. А он не сдавался, он требовал призвать во Флоренцию са- мых лучших мастеров из разных стран, при этом будучи в полной уверенности, что только ему под силу с блеском решить эту десят- ки лет нерешаемую задачу. Во Флоренцию съехались мастера из Германии, Испании, Франции, Англии, они предлагали свои проек- ты, один безумнее и глупее другого, попечители внимательно всех выслушивали, а Брунеллески терпеливо пережидал весь этот бред и ждал своего часа. Вот эта творческая одержимость, мне кажется, является олицетворением и одним из объяснений феномена эпохи с таким красивым и точным названием - Возрождение.
Этот гениальный, по сути дела, самоучка победил всех и вся. И он возвел эту многотонную махину, да так, что она, воспарив, потянула к небесам учащенно бьющиеся сердца не только всех флорентийцев, но и всех, кто хоть однажды имел счастье видеть это архитектурное чудо! 25 марта 1436 года под торжественный звон колоколов и радостные крики флорентийцев папа Евгений IV освятил собор, увенчанный грандиозным куполом!
По истечении времени кажется, что он возвел его так же из- ящно и легко, как когда-то установил вертикально в споре яйцо. Когда у него не осталось аргументов в пользу своей правоты, он предложил оппонентам поставить яйцо на стол тупым концом так, чтобы оно не упало. Никто не знал, как это сделать. А он ловко стукнул яйцом о стол, и оно встало, как вкопанное: «Вот так же я установлю купол!» - запальчиво сказал он, и это сработало! Но в этом и заключается высшее достижение творца, сделать свои уси- лия, свой труд, свой пот невидимыми для зрителей. Леон Баттиста Альбе́рти, потрясенный творением мастера, сказал, что Брунелле- ски «воздвиг свое огромное сооружение над небесами». Не знаю, как по поводу небес, но вот уже без малого шесть веков восьми- гранный купол парит над Флоренцией, утверждая ее величие и величие той далекой невероятной эпохи.
В четвертый день нашего пребывания в Сиене, рано утром мы отправились в Баньо-Виньоне и Сан-Гальгано ̶ места, где Андрей Тарковский снимал «Ностальгию». Это был еще один пункт поезд- ки, который никогда не рассматривался как альтернативный. Мы знали, эти места не посетить невозможно.
…Моя дорога к Тарковскому не умещается в километры, ко- торые мы проехали по Тоскане. Она началась давно, мне кажется, задолго до первого фильма этого гениального режиссера, просмо- тренного мной, и будет продолжаться, наверное, всю мою жизнь. И то, о чем я собираюсь написать, это лишь краткий эпизод долгого и важного для меня пути.
Воспоминания о раннем детстве неизменно рисуют в моей па- мяти наш дом, который потом мне снился на протяжении 30 лет. Мне снился наш сад с большим столом и летней кроватью под раскидистой яблоней, шумные компании друзей старшего брата, часто бывающие в нашем доме, снились огромные синие стрекозы, которые, шурша крыльями, стремительно проносились над цвета- ми, снился снег, прошивающий белым шелком воздух. Снились мо- розные окна, к которым мы бежали каждое утро, чтобы рассмотреть новые узоры, а потом изо всех сил дышали на них, чтобы проделать маленький глазок в этих ледяных джунглях и посмотреть, жив ли еще наш снеговик, снился голубой штакетник, сквозь который с улицы был виден и дом, и сад. Потом новые хозяева обнесли дом высоким забором, поставили кованые ворота.
Конечно, это были совершенно идиллические сны, а утро всег- да оборачивалось неким разочарованием… Мое детство, такое уют- ное, теплое, закончилось, когда родители расстались, и мы уехали из этого дома. А с домом ушло не только тепло и беззаботность, но и присущее детству ощущение стопроцентной защищенности. Я взрослела, продолжая жить в том же городе, иногда проходила мимо переулка, где был наш дом, с тоской смотрела на макушку крыши (остальное было скрыто забором), но никогда не решалась постучать в железные ворота. Но однажды случилось то, что, види- мо, должно было случиться: новая хозяйка дома стояла у ворот, мы ей объяснили, что когда-то жили здесь, и нас впустили в наш дом! Мы с сестрой ходили по комнатам: вот зал… вот комната родите- лей… вот детская... И все, абсолютно все было другим - чужим... Это был уже не наш дом!..
Почему я вспомнила о своем доме в этой поездке? В фильмах Тарковского в той или иной форме почти всегда присутствует дом, но он отстранен временем и событиями от главного героя: разру- шенный войной дом как разрушенная жизнь, разрушенное будущее в «Ивановом детстве»; дом как Земля в целом, как ностальгия глав- ного героя по всему самому дорогому в «Солярисе»; дом, взро- слеющий и меняющийся вместе с героем в «Зеркале»… Так или иначе - «все мы родом из детства…» и все мы несем по своей жиз- ни отметины того края, «откуда приходит каждый». Все эти дома, конечно, не похожи на дом моего детства своими очень личными, камерными приметами, но они похожи на него ностальгическим светом, озаряющим любой дом детства. Многие, видя кадры из этих фильмов, вспоминают свой далекий дом…
Дом у реки в «Ностальгии» возникает, как далекое и очень смутное воспоминание, это безвозвратный, потерянный навсегда дом - дом как утраченная гармония жизни. Это самый отстранен- ный от героя дом по сравнению с другими фильмами, если в каждом названном фильме дом является ярчайшим воспоминанием, наполненным звуками, запахами, земными приметами, в эти дома можно вернуться в снах, воспоминаниях, мечтах: рухнуть на коле- ни на родном пороге, уткнувшись в колени самого родного челове- ка, как в гениальной рембрандтовской цитате Тарковского в «Соля- рисе», то дом в «Ностальгии» предстает зыбким миражом, готовым исчезнуть в любой момент, до него сложно дотянуться даже в мыс- лях. «Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст» - эта цветаевская строка, написанная на чужбине и о чужбине, непроизносимая, но выматывающая душу, плетется, как мне казалось, за главным геро- ем, Андреем Горчаковым, на протяжении всего фильма.
В киноленте «Время путешествий», рассказывающей о поиске натуры для будущего фильма, Тонино Гуэрра много говорит с Тар- ковским о доме, фильм и начинается со стихов Тонино о доме, и в них дом сравнивается с клеткой. И есть момент, когда в кадре возникает птичья клетка с открытой дверцей… С того момента, как я побывала в доме своего детства, он не приснился мне ни разу, он отпустил меня... Или я выпустила его из клетки своей памяти, поняв, что это давно уже не мой дом? Причем наяву я его по-преж- нему вспоминаю, а подсознание с ним распростилось.
Освободиться от своей Родины очень многим людям оказы- вается сложнее, чем от дома детства. Тарковский, как и герой его фильма, не может освободиться от России, он упорно ищет ее и в Италии. Вообще, его главные герои почти всегда ищут дом как место, где восстанавливается идентичность с самим собой ̶ на- стоящим, дом, где сквозь дремучее сущее, окружившее человека непролазными зарослями, проступает бытийное. Тонино Гуэрра показывает Тарковскому столько прекрасных мест: Ассизи, Пьен- ца, долина реки Валь Д Орча, Сиена (от которой он, кстати, был в восторге), но все это не дышит в унисон с его замыслом, состоя- нием. Его итальянские друзья в недоумении, они не могут понять, что надо этому странному русскому. А ему нужна российская, вы- сасывающая душу тоска, неприютность, чтобы показать внутрен- нюю тоску и обездоленность главного героя и свою собственную. Помните у Блока: «Россия, нищая Россия, мне избы серые твои, твои мне песни ветровые, как слезы первые любви...». Взгляд Тар- ковского оживает, лишь когда разговор заходит о Баньо-Виньоне. Пазлы воображаемого и реальности, которые никак не могли подо- браться друг к другу, наконец-то сходятся. Именно в этой малень- кой деревушке Тарковский нашел то, что искал, что было тожде- ственно его состоянию и, как проекция, состоянию его героя. Он нашел место, где по его словам, человек не может быть счастлив: старые простые, незыблемые в своей простоте постройки из гру- бого камня, бассейн с поднимающимся над ним паром, ежеднев- но неизменный и оттого унылый, словно погруженный в какой-то нескончаемый сон. Италия? Россия? Не важно. Есть такие места на земле, идентичные определенному человеку. Тарковский искал в Италии такое свое место. Он его, наконец, нашел.
Когда мы отправлялись в путешествие по местам, где Тарков- ский снимал «Ностальгию», я совершенно не задумывалась о том, какой должна быть погода, и даже расстроилась, что по прогнозу ожидается дождь. Как потом поняла, погода нам благоволила. Сей- час даже представить не могу свои ощущения, если бы стоял яркий солнечный день. Когда мы подъехали к деревушке, солнце успело спрятаться в тучи, задул холодный, пронизывающий ветер. Бас- сейн, к счастью, не искрился голубыми переливами, его вода тре- вожно волновалась, отражая мрачное небо. Суровые камни, каза- лось, хранили и память о том, что происходило здесь 35 лет назад. Я касалась шершавых камней ладонью, не может быть, чтобы они не впитали в себя атмосферы тех напряженных сьемок. Вот здесь произошла встреча главного героя с Доменико, здесь он пытался преодолеть «разлад с собой и миром», здесь он понимает, что из- менить этот мир возможно только, изменившись самому. Сюда он вернулся, чтобы выполнить обещание, данное Доменико
…На воде бассейна появились круги, расходящиеся от пер- вых капель дождя. Пришла в голову шальная мысль, зайти в го- стиницу и попросить показать номер, в котором останавливался Тарковский, где снимались многие сцены фильма. Не знаю, может, наш чудесный гид Елена удивилась моей наглости, а может, сама думала об этом же… И вот мы уже переступаем порог, который даже страшновато переступать. На стенах гостиницы нет никакой информации о Тарковском и его фильме, и я даже засомневалась, знают ли администраторы о чем-либо. Но две молоденькие девуш- ки, когда Лена обратилась к ним по-итальянски, активно закивали, услышав имя «Тарковский», но дальше я напряженно улавливала только итальянское категоричное «нет… нет…», Лена продолжа- ла их в чем-то убеждать, а я уже чувствовала всю безнадежность нашей затеи, но тут, словно в ответ на их упорное «No», на како- е-то мгновение отключился свет, не знаю, о чем подумали суевер- ные итальянки, но когда свет вернулся, они переглянулись, засмея- лись и неожиданно кивнули нам головой, предупредив, что номер перестроен и в нем живут.
Мы осторожно поднялись по лестнице: светлый коридор, но- венькая дверь, бойкие женщины, убирающие номера. Ничего об- щего с той неуютной, мрачноватой гостиницей, героиней многих сцен фильма. Почему-то остро вспомнился визит в дом моего дет- ства. «Неужели все так бесследно исчезает?.. Неужели не остается даже малых примет…» - но я не успела додумать свою горькую думу, как свет снова погас, и мы оказались на этот раз в полной темноте. Вот в этот момент я почувствовала, что что-то еще не- пременно произойдет… Показалось, кто-то заботливо ведет нас весь этот день, изменяя солнечное утро на серый дождливый день, позволяя пройти туда, куда впускают далеко не всех, гася в нуж- ный момент свет. Через несколько мгновений свет снова зажегся, и мы неожиданно и оторопело увидели себя в зеркале, висевшем у входа в тот самый номер, и совершенно синхронно подняли свои телефоны для фото, был момент какой-то явной ирреальности во всем этом. Дальше мы стали как-будто невидимыми для обита- телей гостиницы… Словно в каком-то полусне мы шли по кори- дору и вдруг справа увидели большой холл, погруженный во мрак ненастного дня. Он был явно оттуда, из атмосферы «Ностальгии», и как-будто приглашал нас войти. Никем не обнаруженные, мы скользнули в сумерки просторной комнаты и осторожно подошли к единственному окну, за которым все сгущались тучи и накрапы- вал дождь. Совершалась какая-то магия. Казалось, что время не то чтобы остановилось, а перемахнуло через 35-летнюю завесу и приоткрыло нам свои тайники.
Мы стояли у окна, и каждый думал о чем-то своем. Лучшей погоды для этого момента, для погружения в атмосферу этих мест и того далекого уже времени пожелать было невозможно. Вот в такое окно не раз смотрел Андрей Тарковский, угадывая сцены будущего фильма. У такого окна томился безысходностью Андрей Горчаков, мучительно пытаясь связать настоящее с … настоящим. К сожалению, мы живем в век симулякров. И есть только островки настоящих чувств, культуры, мыслей… Вот и эта поездка была не поездкой в прошлое, а скорее всего в настоящее, очищенное от ше- лухи сущего… Сколько еще неясных мыслей стучало в мозгу. А за окном продолжало плакать небо…
Когда мы выезжали из Баньо-Виньоне, дождь лил уже стеной и резко похолодало. Было решено отказаться от поездки по доли- не Валь Д'Орча и ехать сразу в Сан-Гальгано, пока туда не дошел дождь. А дождь тем временем сменился крупным градом, небо раскалывалось молниями, гремел гром, и было откровенно страш- но. Но по мере нашего приближения к заветному месту гром сти- хал, небо светлело, и когда мы подъехали к цестерианскому мона- стырю, дождя уже не было и все вокруг было каким-то умытым и по-особенному просветленным. Еще одна дорога к храму... неког- да величественному, а нынче полуразрушенному, но сохранивше- му признаки былого величия. И что-то в этой разрушенности было даже более значимым по сравнению с некоторыми блистательными отреставрированными храмами.
Финальные завораживающие кадры «Ностальгии» помнят все, кто видел этот фильм. Разве можно забыть этот грандиозный полу- разрушенный монастырь ̶ могучий символ опустевшего или так и не обретенного дома. Однажды я наблюдала в больнице: больной прижимал к себе травмированную руку и убаюкивал ее от боли, как мать убаюкивает неспящее дитя. Вот так убаюкивала свою из- раненную душу Марина Цветаева: «Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст, и все равно, и все едино...» - вот так, возможно, пытался заговаривать свою боль Тарковский, снимая кадры с пустым разрушенным храмом. Но когда под отсутствующими сводами храма из заколоченных старыми досками чуланов памяти все же всплывал, проявлялся, как на фотопленке маленький домик из далекого дет- ства, тогда ностальгия тугой петлей перехватывала горло и дальше продолжать не было сил.
Обратный путь был молчаливым. Почему-то в памяти всплы- ла фраза Сенеки, приведенная Тарковским в его «Мартирологе»:
«Пусть мы проедем из конца в конец любые земли - нигде в мире мы не найдем чужой нам страны: отовсюду одинаково можно под- нять глаза к небу»… Вот вроде бы совсем она не вяжется ни с на- званием фильма, ни с его настроением, ни с идеей, в конце концов. Но ведь приводит ее Тарковский в своих дневниках в период подго- товки к сьемке «Ностальгии». Может, это и есть ответ на все мета- ния главного героя, и ответ Тарковского самому себе? Тарковский не раз пишет о том, что порой сам художник не может дать ответ на то, каким путем развивается его мысль. Может, и в данном случае этот изгиб мысли ускользнул от внимания художника? Не думаю.
Храм без крыши, храм с выходом прямо в небо - это не только символ разрушенного дома (единых толкований у Тарковского не бы- вает никогда ), это и символ общего дома с общим небом, общей зем- лей. Ведь не даром отчаянно кричит один из главных героев фильма Доменико на Лестнице Микеланджело в Риме перед самосожжением о том, что надо научиться растягивать свою душу во все стороны, словно это полотно, растягиваемое до бесконечности, и чтобы жизнь не пресекалась, надо взяться за руки: «Люди должны стремиться к единству!» - кричит он в равнодушную толпу. Как же актуальны эти слова сегодня! Не должно быть границ, не должно быть деления лю- дей на своих и чужих. Может, именно этой мыслью Тарковский подвел итог своим исканиям в этом фильме. И тогда совсем не слу- чайна цитата Сенеки о едином небе над головой в его дневниках. И не случаен этот храм без крыши, впускающий в себя небо. И тогда оказывается совсем не бессмысленным пронос Андреем Горчаковым свечи по пустому бассейну ̶ это продолжение жертвы, принесен- ной Доменико, это продолжение огня, зажженного им, чтобы спала с глаз пелена, чтобы люди очнулись и взялись за руки.
Во Флоренции мы нашли дом на Виа сан Николо, где была квартира, подаренная Тарковскому городом. На двери дома до сих пор поблескивает табличка с его именем, сейчас здесь живет его сын. Над входом в дом мемориальная доска с надписью: «Андрей Тарковский. Величайший режиссер духовного кино в изгнании во Флоренции в этом доме провел последние годы своей жизни. Гость и почетный гражданин Флоренции». Мы постояли, посмотрели на окна. В каких из них допоздна горел свет, где рождались идеи, проявлялись образы? Мы шли по отполированным веками камням мостовой, спускались сумерки. Людей почти не было. Говорить не хотелось. Дом, в котором еще столько могло быть создано, слишком рано лишился хозяина.
Флоренция, спасибо за память. Спасибо за то, что не делишь творцов на своих и чужих. Это то, чего Тарковскому так не хватало на своей родине. Спасибо за то, что напоминаешь о том, что над всеми нами светит единое небо.
За долгие годы дружбы с Анатолием Григорьевичем накопи- лось множество интересных встреч, бесед, дел, но я остановлюсь только на первых шагах знакомства.
Я познакомился с Анатолием Григорьевичем Диденко, будучи студентом вечернего отделения юридического факультета КазГУ имени С.М. Кирова. Когда впервые Анатолий Григорьевич вошел в нашу аудиторию, мы не особо восприняли его как преподавателя, так как он был совсем еще молодым, но в ходе учебного процесса мы узнали, что он был уже кандидатом юридических наук, свой предмет «гражданское право» знал основательно и полностью владел аудиторией. Среди нас было немало студентов, приезжих из разных регионов Казахстана и окончивших школу на казахском языке, которые испытывали определенную трудность в освоении и понимании данного предмета. Гражданское право было осново- полагающим предметом, интересным и сложным одновременно, понимая это, Диденко А.Г. был очень внимателен, старался помочь вникнуть и на наши вопросы отвечал понятно и доходчиво, грамот- но раскрывая самую суть. В ходе занятий для полноты освоения предмета нам рекомендовали прочитать материалы первоисточни- ка. Мы, студенты, как всегда ленивые, не хотели искать нужные нам материалы первоисточника и без зазрения совести обращались к Диденко А.Г. с просьбой конкретно указать главу, страницу и под- робно, какой абзац сверху или какой абзац снизу материалов пер- воисточника нам прочитать. Он по памяти детально называл нам работы, страницы, мы проверяли, все оказывалось точно.
Лекцию по гражданскому праву преподавал профессор Басин Юрий Григорьевич, а семинарские занятия проводил Анатолий Григорьевич, иногда заменяя профессора Басина Ю.Г., лекции нам читал и сам Анатолий Григорьевич, на которых была видна его под- готовка и знание гражданско-правовых основ и любовь к предмету. Встретить его без дела было невозможно, так как он был предан своему делу и науке и, как говорится, всегда двигался спортивным шагом, уже тогда жил в цейтноте. Но будучи в таком напряженном режиме, он никогда не позволял себе отказать нам студентам в по- мощи и консультациях, так как любил свою работу и передавал нам свои колоссальные знания. Вот поэтому, мы, студенты, из-за ува- жения к Анатолию Диденко дали ему прозвище «Ходячая энцикло- педия». Анатолий Григорьевич по жизни был открытый, добрый и удивительно отзывчивый человек и преподаватель. Он всегда был в окружении нас студентов, коллег-преподавателей и аспирантов, которых он воспитал, впоследствии успешно защитивших диссер- тации под его чутким руководством.
Был такой случай, я, Карчегенов Кенжегали, заканчивая уни- верситет, потерял портфель с готовой для защиты дипломной ра- ботой, из-за этого мне пришлось пропустить год и спустя этот год, готовясь снова к защите диплома, меня очень сильно поддержал и неоднократно помогал мне в дипломной работе наш Диденко А.Г., это его участие в моей судьбе и отношение я не забуду никогда.
Прошли годы, университет остался за плечами, жизнь шла сво- им чередом. Я уже работал в аппарате Алма-Атинского гориспол- кома и занимался вопросами жилищного права, и с возникшими на тот момент проблемами обратился к моим дорогим учителям - Ана- толию Григорьевичу Диденко и Юрию Григорьевичу Басину как теоретикам и учёным-цивилистам гражданского права, в связи с чем впоследствии стал чаще видеться с любимыми профессорами, получил полное разъяснение и толкование своим вопросам. После того как я возглавил Алматинскую городскую коллегию адвокатов, я видел, как часто адвокаты прибегали к работам А. Диденко, и сам я их с удовольствием читал и участвовал в презентациях его работ, на которых присутствовали многочисленные практические работ- ники и ученые. Вот на этой ноте наши студенческо-преподаватель- ские отношения и переросли в многолетнюю дружбу, и эту дружбу мы с честью несём до сегодняшнего дня...
Все эти годы я благодарен Анатолию Григорьевичу за то, что он есть у меня, что продолжает давать советы, поддерживает и на- правляет меня, я очень дорожу нашей дружбой. Анатолий - действительно мой близкий и дорогой Друг, раскрывшийся за годы общения с другой стороны: он человек удивительно духовный, разносторонне развитый, с богатым и нестандартным мышлением. Несмотря на то что мой Друг - известный ученый-цивилист и ав- торитет в мире правовой науки, внесший своим трудом огромный вклад в становление современного Казахстана, для меня он остаёт- ся тем скромным и настоящим молодым преподавателем, впервые переступившим порог аудитории юридического факультета.
Дорогой мой друг, я еще раз хочу поздравить Вас с юбилеем! Вы многое сделали для юридического образования и науки на-
шей страны, выучили огромное количество студентов, магистран- тов и ученых, теперь наслаждайтесь жизнью, побольше отдыхайте, радуйте нас своей улыбкой, любовью к жизни, силой характера, своими неиссякаемыми знаниями, берегите себя на радость семье, детям, внукам и, конечно же, нам своим друзьям!
30 сентября 2024 года у профессора Диденко Анатолия Григо- рьевича серьезный юбилей. Несмотря на то что от всех чествова- ний он с присущей скромностью отказался, на выпуск сборника его уговорить все же удалось.
Я не являюсь специалистом в научно-правовой деятельности Анатолия Григорьевича, хоть и знакома с большинством опубли- кованных им работ, но в этой статье я поделюсь своими воспоми- наниями о моем учителе и попытаюсь остановиться на масштабе его личности не просто как выдающегося цивилиста Казахстана - каким его знают очень и очень многие. Я уверена, что об его вкладе в развитие юридической науки скажут лучше его непо- средственные коллеги и друзья ученые. В своей работе мне хочет- ся нарисовать портрет его личности как человека, поскольку мне посчастливилось узнать его с обеих сторон.