14.08.2026
Чей это кошелек? Доказывание фактического контроля над цифровыми активами в уголовном процессе
Карашев Даурен,
руководитель «CryptoForensicLab»,
лаборатории криптокриминалистики,
г. Астана, Республика Казахстан
Аннотация. Обвинение обязано доказать принадлежность цифрового актива конкретному лицу, однако технологии делают этот факт все менее доказуемым традиционными средствами.
Цифровые активы стали первым видом имущества без встроенного механизма идентификации владельца, а предметом доказывания выступает фактический контроль над активом. Предложены правило независимого подтверждения программной аналитики, дополнения в УПК и новая редакция понятия идентификационного средства.
Ключевые слова. Цифровые активы, бремя доказывания, презумпция невиновности, фактический контроль, атрибуция, криминалистика распределенных реестров.
Начну с трех дел, знакомых практике.
У казахстанцев похищают биткойны, и похищенное через десятки промежуточных адресов оседает на счетах иностранных бирж, открытых на граждан других государств.
Магазин наркотиков в интернете принимает оплату в криптовалюте, а выручка нелегальных игорных платформ уходит через цепочки зарубежных посредников.
Движение средств во всех трех делах видно до последней копейки, потому что блокчейн представляет собой публичный реестр, где каждая операция записана навсегда. И во всех трех делах реестр молчит о самом главном. Кто именно, какой живой человек нажимал кнопки.
Пункт 3 статьи 77 Конституции устанавливает презумпцию невиновности, а часть 3 статьи 19 УПК возлагает бремя доказывания на орган уголовного преследования (Конституция от 30 августа 1995 года, пункт 3 статьи 77, и УПК от 4 июля 2014 года № 231-V, часть 3 статьи 19).
Эти нормы пересмотру не подлежат, но при столкновении с технологической реальностью рождают проблему, вокруг которой построена статья. Обвинение обязано доказать факт, который с развитием криптографии становится объективно все менее доказуемым, а зависшие на иностранных биржах активы и споры вокруг заключений специалистов лишь ее следствия.
Классическая теория доказывания формировалась вокруг объектов, у каждого из которых есть владелец, будь то запись в кадастре, учет в дорожной полиции или счет идентифицированного клиента в банке.
Цифровой актив эту предпосылку ломает, поскольку в реестре вместо фамилий стоят адреса, а каждый адрес открывается единственным ключом в виде кодовой фразы из двенадцати обычных слов, которую можно хранить в телефоне, на бумаге или просто в памяти.
Имени владельца там нет, и кто знает фразу, тот распоряжается активом, на кого бы что ни было оформлено.
Отсюда главный теоретический вывод. Цифровые активы стали первым видом имущества без встроенного механизма идентификации владельца. Цивилистам отвечу заранее, что владелец у актива есть всегда, но нет юридического следа, который вел бы к нему.
Есть только контроль, то есть вытекающая из обладания ключом фактическая возможность распорядиться активом. Уголовный процесс, привыкший работать с правом собственности, впервые вынужден работать с фактическим контролем.
Доказывать нужно не то, что актив числится за лицом, поскольку он ни за кем не числится, а то, что лицо в юридически значимый момент имело и использовало возможность им распорядиться.
Проблема не является казахстанской особенностью, и британская практика описала ее с редкой прямотой в производстве о возврате активов.
Приказ о замораживании криптокошелька выносится при разумных основаниях подозревать и не устанавливает ни преступного поведения, ни вины, а основная доказательственная работа начинается уже после приказа (Healey S., Buret F. When Blockchain Intelligence Is Not Enough. SPH Legal, 10 июля 2026 года, также на recoveris.io, раздел «The rise of Crypto Wallet Freezing Orders», абзацы 2 и 3).
Аналитика способна отнести адрес к бирже, кастодиану или брокеру, однако сама атрибуция не устанавливает принадлежности активов внутри кошелька, поскольку кошелек биржи хранит средства тысяч клиентов, а компания может держать активы за третьих лиц (там же, раздел «Why attribution is not the same as ownership», абзацы 1 и 2, атрибуция, контроль и право собственности три разные вещи).
Отсюда правило, значимое и для нашего процесса.
Следователь обязан различать отслеживание движения средств и установление контроля над принимающим кошельком, поскольку отнесение принимающего счета к лицу без дополнительных сведений смешивает трассировку актива с доказыванием владения (там же, раздел «Where blockchain analysis is strongest», абзац 4, анализ показывает маршрут средств, но не доказывает сохранение контроля).
Не менее важен порог, ведь подозрение не является доказательством, а деятельность, выглядящая подозрительной через призму традиционного финансового контроля, нередко имеет законное объяснение (там же, раздел «The legal threshold, reasonable grounds to suspect», абзац 3, красные флаги оправдывают расследование, но сами по себе не устанавливают преступности).
Наука знает об этих ограничениях давно, поскольку методы группировки адресов построены на эвристиках, то есть на допущениях с известными ситуациями ошибок, а сохранение доказательственной ценности требует раскрытия примененных методов и их погрешностей (Fröwis M. и другие. Safeguarding the Evidential Value of Forensic Cryptocurrency Investigations, Digital Investigation, 2020, том 33, статья 200902, раздел о раскрытии эвристик и их погрешностей). Того же ждет практика, требуя различать установленные факты, аналитическое мнение и вывод и признавать доказательственные ограничения (Healey S., Buret F. Указанная статья, раздел «What good blockchain evidence should look like», абзацы 1 и 3, заключение помогает суду, проясняя, а не скрывая доказательственную неопределенность).
Поэтому вывод программы остается доказательством вероятностной природы и нуждается в независимом подтверждении.
Формально закон к таким делам готов, поскольку цифровые активы отнесены к имуществу, их понятие определено, а предмет доказывания и свободная оценка доказательств описаны (Гражданский кодекс от 27 декабря 1994 года, статья 115, Закон от 6 февраля 2023 года № 193-VII «О цифровых активах в Республике Казахстан», и УПК, статьи 111 и 113).
Недостаточно этих норм потому, что универсальная норма работает лишь тогда, когда за ней стоит накопленный слой конкретики, который для квартир и наличных создавался десятилетиями, а для фактического контроля отсутствует.
Закон не знает самого понятия, судья оценивает вывод закрытого алгоритма иностранного разработчика без критериев проверки, а криптоактив нельзя опечатать и сдать в камеру хранения, поскольку его нужно переводить на контролируемый кошелек, чего УПК не предусматривает.
Отдельная беда это время.
На предварительное следствие отводится два месяца с ограниченной возможностью продления (УПК, статья 192), тогда как ответ иностранной криптобиржи идет месяцами, а правовая помощь от полугода. Из конфликта рождаются суррогаты доказывания.
Раз учетная запись оформлена на Сексенбая, значит операции совершал Сексенбай, хотя она могла быть продана, передана или изначально оформлена дроппером.
Схема со стрелками психологически убедительнее стоящей за ней вероятностной математики, и вывод программы незаметно превращается из версии в установленный факт.
Страдают от этого оба, потерпевший без возмещения и номинальный держатель, рискующий ответить за чужие операции.
Ни одна юрисдикция не переложила на обвиняемого бремя доказывания того, что кошелек ему не принадлежит, а Европейский суд по правам человека допускает опровержимые презумпции лишь в разумных пределах и лишь там, где не решается вопрос о виновности (Salabiaku v. France, постановление от 7 октября 1988 года, Series A no. 141-A, и Phillips v. the United Kingdom, постановление от 5 июля 2001 года, жалоба № 41087/98), поэтому конструкции, обязывающие обвиняемого объяснять происхождение кошелька, для уголовного дела закрыты.
Ядро предложения иное и называется правилом независимого подтверждения.
Вывод о фактическом контроле лица над активом не может быть положен в основу обвинения, если он опирается на сведения одного происхождения, и тем более если только на результаты программного анализа.
Независимыми считаются сведения из источников, не производных друг от друга.
Сильнее всего данные, прямо подтверждающие возможность распоряжения активом, то есть обнаруженные ключи и кодовые фразы, подписание проверочного сообщения или подтвержденный доступ к кошельку, а рядом стоят сведения провайдера услуг, включающие историю входов, адреса IP и идентификаторы устройств, цифровые следы на устройствах, учетные и финансовые связи и показания о том, кто принимал решения и получал выгоду. Даже найденная кодовая фраза требует проверки, поскольку могла остаться от потерпевшего.
Количество формально совпавших направлений достаточности не создает, ведь один ответ биржи может содержать анкету, адреса IP и данные о платежной карте, оставаясь единственным источником.
Значение имеют независимость происхождения сведений, возможность проверки, временная связь с операциями и способность исключить разумные альтернативные объяснения, включая передачу учетной записи другому лицу. Британская практика приходит к тому же через три взаимодополняющих направления проверки, правовое, финансовое и относящееся к данным реестра (Healey S., Buret F. Указанная статья, раздел «The evidential gap between suspicion and proof», перечень трех направлений анализа).
Революции здесь нет, ведь УПК уже не позволяет строить обвинение на одном признании вины, и предлагаемая норма делает то же с выводом машины. Нормативно предлагаю дополнить УПК следующими правилами.
Фактическим контролем над цифровым активом признается основанная на обладании средствами доступа возможность лица распорядиться цифровым активом.
Вывод о фактическом контроле не может быть основан исключительно на результатах программного анализа данных распределенных реестров и подлежит подтверждению сведениями из независимых источников.
В заключении эксперта или специалиста, основанном на исследовании данных распределенных реестров, указываются примененные методы, использованные программные средства, источники сведений о принадлежности адресов, а также ограничения и допущения, влияющие на достоверность выводов.
К этому добавлю правило материального права, рожденное практикой борьбы с дропперами.
Уголовный кодекс дополнен статьей 232-1 об ответственности за незаконные предоставление, передачу и приобретение доступа к банковскому счету, платежному инструменту или идентификационному средству, однако под идентификационным средством закон понимает лишь подпись, пароль, код или биометрический идентификатор, установленные банком или платежной организацией (Уголовный кодекс от 3 июля 2014 года № 226-V, статья 232-1, введена Законом от 16 июля 2025 года № 210-VIII, и Закон от 26 июля 2016 года № 11-VI «О платежах и платежных системах», статья 1).
Продавший доступ к банковскому счету отвечает, а продавший за то же вознаграждение доступ к учетной записи на криптобирже или к своему кошельку не отвечает вовсе, хотя именно такие передачи питают почти каждую описанную схему. Предлагаю новую редакцию.
идентификационное средство, электронная цифровая подпись отправителя указания либо уникальный цифровой идентификатор, представляющий собой комбинацию букв, цифр или символов, либо иной идентификатор (персональный пароль, одноразовый код, средство биометрической идентификации, криптографический ключ, кодовая фраза восстановления доступа, аппаратное или программное средство доступа), установленный поставщиком платежной, финансовой или иной услуги, использующей информационные и коммуникационные технологии, в том числе биржей цифровых активов либо иным лицом, оказывающим услуги хранения, обмена или перевода цифровых активов, либо самим пользователем для идентификации или аутентификации лица, а также подтверждения его права распоряжения деньгами, цифровыми активами, платежными инструментами или иными имущественными ценностями
Тогда статья 232-1 заработает и в цифровой среде, а каждый выявленный дроппер перестанет быть тупиком атрибуции и станет источником показаний о том, кому он передал доступ. Остальное способно закрепить нормативное постановление Верховного Суда.
Вернусь к фразе, с которой начал.
Обвинение обязано доказывать факт, который технологии делают все менее доказуемым традиционными средствами, и ответ на это не в переносе бремени, а в честных правилах его несения.
Государство, требующее доказать фактический контроль вне разумных сомнений, обязано сказать в законе, что такое этот контроль и чем он доказывается. Аналитика реестра остается незаменимым инструментом, однако при неосторожном обращении создает необоснованное впечатление определенности там, где доказательства неполны (Healey S., Buret F. Указанная статья, раздел «The future of blockchain evidence in asset recovery», абзац 3).
В теории доказывания формируется самостоятельное направление, а именно доказывание фактического контроля над цифровыми активами, со своим предметом и своим правилом достаточности. Эта статья очерчивает его контур, а разработку деталей оставляет следующим работам.