По мнению Суда, устанавливая презумпцию собственности в пользу государства, закон № 1700/1987 перенес бремя доказывания на монастыри-заявители. Последние могут ссылаться на свое право собственности на оспариваемые земельные участки лишь в том случае, если это право основано на предусмотренном законом, должным образом зарегистрированном документе, на законодательном акте или на окончательном судебном решении, вынесенном в отношении государства, но не на приобретательную давность и не на окончательное судебное решение, вынесенное в отношении простого частного лица. Рассматриваемое в качестве собственника таких сельскохозяйственных и лесных угодий, государство автоматически само себе передает их в свое пользование и собственность. По мнению Суда, в данном случае речь идет не о простом процессуальном правиле, относящемся к бремени доказывания, а о существенном законодательном акте, имеющем своим следствием переход в государственную собственность спорных земельных участков в их полном объеме. Следовательно, право монастырей-заявителей на уважение их имущества подверглось вмешательству, которое расценивается как «лишение» собственности.
В 1952 году греческая законодательная власть приняла меры, направленные на экспроприацию значительной доли сельскохозяйственных угодий монастырей. Тем не менее, законодатель устанавливал тогда размеры возмещения в объеме одной третьей части от реальной стоимости изымаемых земель. В законе за № 1700/1987 никаких подобных положений не было. Наложив значительное бремя на монастыри-заявители, лишенные своей собственности, закон № 1700/1987 не соблюдает справедливого равновесия между различными интересами, присутствующими в деле, как этого требует ст. 1 Протокола 1 Конвенции. Следовательно, имело место нарушение права монастырей на уважение их имущества. Суд отметил, что, лишив монастыри какой бы то ни было возможности обращаться в компетентные суды с любыми жалобами, относящимися к их правам собственности, которые они могли бы сформулировать в отношении греческого государства, третьих лиц или даже самой Греческой Церкви, а также возможности участвовать в подобном судебном производстве, закон № 1700/1987 посягал на самое существо их «права на судебное разбирательство».
Дело «Радио Франс и другие против Франции» (Case of Radio France and Others v. France (Application no. 53984/00), 30 March 2004
В решении «Радио Франс и другие против Франции» (№ 53984/00, ECHR 2003 - X) Суд резюмировал прецедентное право Конвенции, касающееся вопроса о том, квалифицируются ли территориальные органы и другие публично-правовые юридические лица как «государственные организации»:
«Из вышеупомянутых решений и суждений следует, что категория «правительственная организация» включает юридические лица, которые участвуют в осуществлении государственных полномочий или осуществляют государственную службу под контролем правительства. Чтобы определить, подпадает ли какое-либо конкретное юридическое лицо, кроме территориального органа, под эту категорию, необходимо принять во внимание его правовой статус и, при необходимости, права, которые этот статус дает ему, характер осуществляемой им деятельности, контекст, в котором она осуществляется, и степень его независимости от политических властей».
Дело Австрийская радиовещательная корпорация против Австрии (Case of Österreichischer Rundfunk v. Austria, (Application no. 35841/02), 7 December 2006
В этом деле опираясь на принципы решения Радио Франс, Суд отметил, что Общественная телекомпания квалифицируется как «неправительственная организация» в свете ее редакционной независимости и институциональной автономии и имеет право подать жалобу в Суд.
В 1999 году заявитель (Австрийская радиовещательная корпорация) передал информацию об условно-досрочном освобождении главы неонацистской организации под названием «Внепарламентская оппозиция, верная народу» (Volkstreue Ausserparlamentarische Opposition - VAPO) г-на К., который был осужден на основании Закона о запрещении национал-социализма. В этом новостном сообщении также упоминался его заместитель г-н С, который ранее был осужден по этому закону и освобожден условно-досрочно пятью неделями ранее. Во время трансляции ненадолго была показана фотография депутата на суде. Депутат успешно возбудил дело в соответствии с Законом об авторском праве, и права заявителя на публикацию своей фотографии были ограничены. Судебный запрет, вынесенный национальными судами, запрещал Австрийской радиовещательной корпорации показывать фотографию С. с любым текстом.
Правительство Австрии утверждало, что заявитель был государственной, а не неправительственной организацией и, следовательно, не имел права обращаться в Суд. Европейский Суд оценил этот вопрос в свете положений, содержащихся в Законе об австрийском вещании 2001 г., и отметил, что заявитель не осуществляет государственных полномочий. Он предоставлял общественные услуги, и поэтому оставалось выяснить, находился ли он под контролем правительства. Его капитал, хотя и поступает из общественных средств, больше не принадлежит государству. Заявитель финансирует свою деятельность за счет платы за программу, которую он может установить самостоятельно. Совет Фонда контролирует управление и назначает генерального директора сроком на пять лет. Последний отвечает за деятельность заявителя и может быть отстранен от должности только Советом Фонда, действующим большинством в две трети голосов. Полномочия заявителя, изложенные в Законе 2001 г., обязывают его соблюдать требования объективности и разнообразия отчетности и сохранять свою независимость, в частности, от государства и сторон. Члены Совета Фонда и Генеральный директор связаны только законом при исполнении своих функций и не получают никаких инструкций. Ряд положений указанного Закона гарантирует редакционную и журналистскую независимость сотрудников заявителя. Наконец, Федеральная комиссия по связи, которая следит за соблюдением заявителем Закона 2001 года, является независимым органом, состоящим из большинства судей.
Принимая во внимание все эти элементы, Суд не был убежден, что заявитель находился под «контролем государства». Более того, Austrian Broadcasting не имеет монополии на вещание, а работает в секторе, открытом для конкуренции. Суд подчеркнул, что даже в тех случаях, когда государственная вещательная компания в значительной степени зависит от государственных ресурсов для финансирования своей деятельности, это не считается решающим критерием, учитывая тот факт, что общественный вещатель находится в конкурентной среде. С учетом законодательной базы, которая обеспечивает редакционную независимость заявителя и его институциональную автономию, он квалифицируется как «неправительственная организация» по смыслу статьи 34 Конвенции.
Применяя критерии, изложенные в решении Radio France, Суд отметил, что заявитель, бесспорно, не осуществлял государственных полномочий. Он предоставляет общественные услуги, и поэтому еще предстоит выяснить, находится ли он под контролем правительства. В заключение Суд признал, что австрийский законодатель разработал структуру, которая обеспечивает редакционную независимость Austrian Broadcasting и ее институциональную автономию. Следовательно, Австрийское вещание квалифицируется как «неправительственная организация» по смыслу статьи 34 Конвенции и, следовательно, имеет право подать заявку.
Государственные компании и их правоспособность
В отношении государственных компаний, обладающих достаточной организационной и оперативной независимостью от государства, Европейский Суд признает процессуальную правоспособность [14; 15; 16; 17; 18; 19].
Дело «Исламик рипаблик оф иран шиппинг лайнс» против Турции (Islamic Republic of Iran Shipping Lines v. Turkey (Application № 40998/98), 13 December 2007
Дело касалось произвольного удержания судна, перевозившего груз, в течение года по подозрению в контрабанде оружия. Заявителем по делу является государственная компания, действующая в условиях юридической и финансовой независимости.
В октябре 1991 г. турецкие власти захватили кипрское судно, зафрахтованное заявителем, по подозрению в том, что перевозившееся им оружие предназначалось для контрабанды. В отношении нескольких членов экипажа были возбуждены уголовные дела. В декабре 1991 г., после проведенного расследования, Министерство иностранных дел Турции подтвердило, что груз, перевозившийся заявителем, принадлежал Ирану, и его захват не может быть объяснен предполагаемым «состоянием войны» между Турцией и Кипром. Впоследствии турецкие суды оправдали членов экипажа и в декабре 1992 г. освободили судно. Позднее в рамках гражданского разбирательства заявитель не добился компенсации за ущерб, причиненный ему в результате захвата судна.
Правительство Турции утверждало, что заявитель не имел права обращения в Суд, поскольку являлся государственной корпорацией, которая не могла быть отделена от Правительства Исламской республики Иран. Однако Суд пришел к выводу, что поскольку деятельность компания регулировалась в соответствии с корпоративным правом, а сама компания была юридически и финансово независима от государства, то не имелось оснований полагать, что фактически жалоба была подана Исламской Республикой Иран.
Захват судна представлял собой контроль над использованием собственности в значении пункта 2 статьи 1 Протокола № 1. Стороны согласились, что вмешательство имело законную основу, однако разошлись во мнениях относительно пределов действия и содержания применимого законодательства. Хотя власти узнали через два месяца после захвата судна о том, что груз не является контрабандным и не представляет угрозы для турецкой национальной безопасности, ситуация оставалась неразрешенной еще год. Суд пришел к выводу, что судно должно было быть освобождено самое позднее в марте 1992 г., когда суд первой инстанции вынес соответствующее решение. Дальнейшее удержание судна являлось произвольным, поскольку основания для подозрений в контрабанде оружия отсутствовали, как отсутствовали какие-либо общие полномочия по захвату судна в связи с состоянием войны между Турцией и Кипром. Более того, учитывая отказ судов в удовлетворении требования заявителя о компенсации, вмешательство в имущественные права заявителя было несоразмерным.
Дело Словения против Хорватии, (Slovenie v. Croatia, no. 54155/16), 16 декабря 2020.
Данное дело заслуживает внимания тем, что юридическое лицо частного права, как акционерное общество, созданное государством и полностью подчиненное государству, не было признано субъектом прав человека согласно ст. 34 Конвенции.
Правительство Словении подало межгосударственную жалобу (статья 33 Конвенции) против правительства Хорватии, утверждая, что против Люблянска банка (Ljubljanska Banka) государством Хорватии была совершена серия нарушений конвенционных прав. Люблянска банка - это юридическое лицо, которое было создано в результате национализации имущества государственного банка бывшей Югославии и в момент подачи жалобы контролируемое Фондом наследия - правительственным агентством Словении.
В деле Ljubljanska Banka D.D. против Хорватии (реш.) [20], Суд уже признал недопустимой индивидуальную жалобу, поданную самим Люблянска банком: несмотря на то, что он являлся самостоятельным юридическим лицом, было установлено, что он не пользовался достаточной институциональной и оперативной независимостью от государства для того, чтобы считаться неправительственной организацией для целей статьи 34 Конвенции.
Опираясь на выводы в деле Ljubljanska Banka D.D., Большая Палата Суда разъяснила, что государства - участники Конвенции не могут использовать межгосударственную процедуру для защиты интересов юридического лица, которое само не имеет права подавать индивидуальную жалобу в соответствии со статьей 34 Конвенции.
Принимая данное решение, Суд сослался на следующие аргументы. Во-первых, Большая Палата применила общий принцип, согласно которому Конвенцию следует рассматривать в целом и толковать таким образом, чтобы способствовать внутренней согласованности между ее положениями, включая юрисдикционные и процессуальные положения, такие как статьи 33 и 34 Конвенции. Это подразумевало, что значение и объем термина «неправительственная организация» должны быть одинаковыми для целей обоих этих положений.
Во-вторых, Большая палата приняла во внимание особый характер Конвенции как договора о правах человека, общепризнанного в международном праве. Даже в межгосударственном деле - это конкретный индивид, частное лицо, которое прямо или косвенно пострадало в результате нарушения Конвенции. Другими словами, только физические лица, группы физических и юридических лиц, которые квалифицируются как «неправительственные организации», могут быть субъектами прав в соответствии с Конвенцией, но не государство или любое принадлежащее ему юридическое лицо.
В-третьих, Большая Палата пришла к логическому выводу из принципа, определенного в деле Кипр против Турции (справедливая компенсация) [21; 22], согласно которому любая компенсация, предоставляемая по межгосударственному делу, всегда должна быть в пользу отдельных потерпевших, а не в пользу государства. Таким образом, если Суд установит нарушение в межгосударственном деле, возбужденном от имени «правительственной» организации, то конечным бенефициаром любой суммы, присужденной в соответствии со статьей 41 Конвенции, будет только государство-заявитель. В настоящем деле Большая палата не видела причин отклоняться от выводов Палаты в вышеупомянутом деле Ljubljanska Banka D.D. против Хорватии, согласно которому Банк не являлся «неправительственной организацией» для целей статьи 34 Конвенции. Следовательно, государство-заявитель не имел права подавать межгосударственную жалобу с целью защиты своих интересов.
Таким образом, для решения вопроса о том, могут ли подать юридические лица жалобу о нарушении прав человека, предусмотренных в Конвенции, определяющим является их признание в качестве неправительственных организаций, что предполагает их полную независимость от государства. Даже созданные государством юридические лица могут быть признаны субъектами прав человека, при условии, что они не выполняют государственные функции.
Список использованных источников:
1. Grabenwarter/Pabel, Europäische Menschenrechtskonvention, 6. Aufl. 2016, § 3 Rn. 2-5.
2. Решение Европейского Суда по делу Ireland v. the United Kingdom, 18.01.1978, Series A, no. 25, p. 154.
3. Рекомендация Комитета министров Совета Европы от 18 декабря 2002 года Rec. (2002) 13 // www.coe.int.
4. Jacobs, White & Ovey, The European Convention on Human Rights, Sixth Edition, Oxford University Press, 2014, pp. 8 ff.
5. Решение Европейского Суда по делу Словения против Хорватии, 16 декабря 2020 (Slovenie v. Croatia, no. 54155/16).
6. Решение Европейского Суда по делу «Радиовещательная корпорация «Радио Франс» и другие против Франции» (Radio France and Others v. France) § 26, (Application no. 53984/00), 30 March 2004.
7. Решение Европейского Суда по делу «Аюнтамьенто де Мула против Испании» (Ayuntamiento de Mula v. Spain).
8. Решение Европейского Суда по делу «Департамент муниципалитета Антилльи против Франции» (Municipal Section of Antilly v. France).
9. Решение Европейского Суда по делу «Дёшемеалты Беледиеси против Турции» (Döşemealt1 Belediyesi v. Turkey).
10. Решение Европейского Суда по делу «Государственное коммунальное предприятие «Водовод Кралево» против Сербии» (JKP Vodovod Kraljevo v. Serbia), §§ 23-28, касающееся водоканала, проложенного муниципалитетом).
11. Постановление Большой Палаты Европейского Суда по делу «Котов против Российской Федерации» (Kotov v. Russia), § 93.
12. Постановление Европейского Суда по делу «Святые монастыри против Греции» (The Holy Monasteries v. Greece), § 49.
13. Решение Ев- 16 Практическое руководство по критериям приемлемости Европейского Суда по делу «Австрийская общественная телерадиокомпания «Остеррайхишер Рундфунк» против Австрии» (Österreichischer Rundfunk v. Austria).
14. Постановление Европейского Суда по делу «Компания «Исламик рипаблик оф Иран шиппинг лайнс» против Турции» (Islamic Republic of Iran Shipping Lines v. Turkey), §§ 80-81.
15. Постановление Европейского Суда по делу «Компания «Украина - Тюмень» против Украины» (Ukraine-Tyumen v. Ukraine), §§ 25-28.
16. Постановление Европейского Суда по делу «Национальный профессиональный союз занятости в сфере промышленности и торговли (ЮНЕДИК) против Франции» (UNEDIC v. France), §§ 48-59.
17. Решение Европейского Суда по делу «Компания «Застава Ит Турc» против Сербии» (Zastava It Turs v. Serbia).
18. Решение Европейского Суда по делу «Государственная холдинговая компания «Луганскуголь» против Украины» (State Holding Company Luganskvugillya v. Ukraine).
19. Решение Европейского Суда по делу «Компания «Транспетрол, а.с.,» против Словакии» (Transpetrol, a.s., v. Slovakia).
20. Case Ljubljanska Banka D.D. v. Croatia (dec), no. 29003/07, 12 May 2015.
21. Case Cyprus v. Turkey (Just Satisfaction) [GC], no. 25781/94, §§ 44-45, ECHR 2014.
22. Case Georgia v. Russia (Just Satisfaction) [GC], no. 13255/07, § 21, 31 January 2019.
В. Саймонc
ПРИНЦИПЫ ВЕДЕНИЯ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В
АСПЕКТЕ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА: ТОЛЬКО ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ИЛИ УЖЕ
КОМПОНЕНТ ПРАКТИЧЕСКОГО ПРИМЕНЕНИЯ КОРПОРАТИВНОГО
ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА?
Резюме
Прошло десять лет с момента опубликования знаковых Руководящих принципов ведения предпринимательской деятельности в аспекте прав человека (ООН) (2011 г.). Для тех, кто считает, что бизнес (как частный, так и государственный) должен играть (более) заметную роль в соблюдении прав человека, Руководящие принципы (UNGP) представляют собой один из положительных результатов развития в этой области.
Тем не менее, UNGP - это всего лишь «мягкое право». Данное обстоятельство сказалось таким образом, что при проведении соответствующей оценки соблюдение бизнесом стандартов в области прав человека было охарактеризовано как от «в основном плохого» до «очень плохого».
В этой связи, в своей англоязычной статье, расширяющей эти тезисы - которую я надеюсь опубликовать в недалеком будущем - я задаюсь вопросом, приведет ли привнесение (духа) UNGP в сферу законодательства, отражение упомянутых Руководящих принципов в конкретных правовых нормах к лучшему соблюдению прав человека бизнесом? И выражаю свое мнение по этому аспекту.
Но сначала я в упомянутой своей статье на английском языке сосредоточусь на последних изменениях в этом отношении в прецедентном праве. Рассмотренные мной судебные решения намечают путь разрешения споров в государственных судах Соединенного Королевства (Великобритании), Королевства Нидерландов и Канады, касающихся бизнеса и прав человека, в будущем. Это поможет компаниям, подпадающим под юрисдикцию этих стран, которые захотят (или, может быть, не особенно захотят, но должны) более серьезно относиться к правам человека в своей деловой деятельности (и в деловой деятельности их дочерних предприятий, а также поставщиков как материнских компаний, так и их дочерних организаций).
Это также может служить источником идей для ученых и практиков в других странах, которые могут быть связаны с вышеупомянутыми государствами, например, через корпоративную аффилированность. А существование такой аффилированности уже можно увидеть, в том числе, в Казахстане.
В вышеуказанных (а также в других рассмотренных мной) юрисдикциях, таких как Франция, Германия, и США, существует законодательство (или предлагаются законодательные изменения), которое уже требует (или, соответственно, потребует) от компаний уделять внимание (или большее внимание) стандартам в области прав человека. Например, как будет показано в моей статье на английском языке, законодательство, уже принятое в трех странах Европейского Союза (ЕС), обязывает компании (акции которые котируются на фондовых биржах) публиковать информацию о соблюдении ими норм в области прав человека. Правда, оценка таких законодательных новелл не однозначна: если правозащитники (и даже отдельные взятые компании) рассматривают такие законодательные меры как в целом положительные, другие общественные деятели считают, что единственным следствием такого законодательства является публичное преследование бизнеса.
Интерес казахстанских ученых и государственных чиновников к вопросам бизнеса и соблюдению прав человека уже прослеживается в публикациях и публичных выступлениях. Опыт регулирования и разрешения споров в других странах, описанный в моей статье на английском языке, позволит повысить актуальность этой темы для юристов и предпринимателей в Казахстане и регионе в целом. Это также позволит найти ответ на еще один вопрос: следует ли (больше) переплетать публично-правовое регулирование и частное право в Казахстане, регионе и за рубежом?
Общие выводы
Пытаясь пролить свет на ответ на вопрос, поставленный в названии настоящего выступления в рамках конференции 2021 года, посвященной празднованию пятидесятилетия доктора Фархада Сергеевича Карагусова, прежде всего задаешься следующим вопросом: почему бизнес может быть заинтересован в соблюдении норм о правах человека?
В конце концов, многие исходят из того, что компании должны быть сосредоточены на получении прибыли в интересах своих акционеров и менеджеров. [1] Вытесняет ли такая «близорукость» в вопросе о получении прибыли сколько-нибудь значимое внимание к нормам о правах человека в повседневной практике ведения предпринимательской деятельности? Или, например, если в своей рекламе компании решили ссылаться на соблюдение ими прав человека, могут ли такие действия рассматриваться лишь как «зашторивание окон»? [2]
Фактическое отсутствие сценария по соблюдению прав человека, по-видимому, подтверждается результатами недавно проведенной серии опросов 200 крупных компаний (в рамках проекта Corporate Human Rights Benchmark (CHRB) эти 200 предприятий классифицируются по отраслям и странам). [3] При проведении этой оценки был осуществлен обзор соблюдения этими компаниями стандартов в области прав человека. Эта оценка осуществлялась на основе показателей, отражающих, в том числе, дух Руководящих принципов ведения предпринимательской деятельности в аспекте прав человека (ООН) (2011 г.). [4]
Результаты опроса (из отчета за 2019 год) были охарактеризованы как «[...] в основном плохо, иногда очень плохо. [...] Примечательно, что 95 из этих 200 компаний получили нулевой балл по каждому показателю в теме должной осмотрительности в отношении прав человека». [5]
Тем не менее отмечено другими авторами, что «трудно найти убедительные доказательства реальной практики компании». [6] Хотя есть еще другой авторский коллектив, который исследовал этот вопрос. В их статье (2015 г.) раскрывается не совсем отрицательная картина в этой части горизонта предпринимательской деятельности в аспекте прав человека, и описывается «образовательный эффект судебных разбирательств по правам человека». В рамках их исследования были рассмотрены 41 судебное дело о нарушениях прав человека «[...] и их влияние на корпоративную политику и поведение соответствующих компаний-ответчиков. Хотя ни одна из рассмотренных компаний не была признана виновной в нарушении прав человека, обзор показывает, что большинство из них, если не все, ввели или скорректировали свою политику в области прав человека вовремя или вскоре после проведения судебного разбирательства». [7]
Негативные результаты (такие, как следуют из отчета CHRB за 2019 года) могут частично обусловливаться тем обстоятельством, что UNGP, хотя и приобрели свою высокую значимость благодаря их «одобрению» ООН (их одобрение Советом ООН по правам человека отмечено как «[...] впервые ООН «одобрила» нормативный текст, переговоры по которому не согласовывались самими правительствами» [8]), остаются «мягким правом» (что означает, что бизнес не обязан соблюдать UNGP, и никакие юридические санкции не могут быть наложены на бизнес за несоблюдение UNGP, а государства, при этом, не обязаны принуждать частный (или даже государственный) бизнес соблюдать UNGP).
Структура «мягкого права» обычно предполагает только «суд общественного мнения», через который компания может быть осуждена за несоблюдение (или несоблюдение ее поставщиками) прав человека.
Действительно, «большая часть международного права является «мягким правом» в сопоставлении с жесткими нормами права на национальном уровне». [9] Тем не менее, подход «мягкого права» может способствовать укреплению общих норм; например, выдвигая на передний план тех, кто помогает формировать мнения и политику, чем обычно бывает при чистом волюнтаризме. Но даже подход «мягкого права» - в области бизнеса и прав человека - означает, что сведения о том, что компания выбрала (или не выбрала) соблюдение в своей деятельности стандартов прав человека, будут (вообще) общедоступными (здесь мы имеем в виду доступность не только для общественности в целом, а также инвесторов, государственных учреждений и агентств) только тогда, когда компания сочтет это целесообразным.
Несмотря на мрачную картину, которая может сформироваться из вышеупомянутой оценки CHRB за 2019 год, с учетом ограниченности среды применения «мягкого права», однако, можно представить причины, по которым бизнес может начать учитывать (или в большей степени учитывать) в своей деятельности нормы о правах человека. Например, будучи частью корпоративной стратегии, следование стандартам соблюдения прав человека может позволить компании:
- повысить свою продуктивность и мотивировать сотрудников оставаться в компании; [10] соответствовать потребительским тенденциям: «исследование Европейской комиссии 2013 года показало, что 80% европейцев заинтересованы в том, что компании делают, чтобы вести себя ответственно, но более 60% считают, что им не хватает информации по этому вопросу»; [11]
- генерировать доброжелательное восприятие компании со стороны населения в целом; хотя следует отметить, что оценка деловой репутации на основе соблюдения (несоблюдения) бизнесом норм о правах человека - задача не из легких; и это не учитывается в соответствии с действующими стандартами аудита; [12] однако ее все чаще называют социальной «лицензией на право ведения деятельности»: например, «[...] основана на давнем признании горнодобывающими компаниями необходимости укреплять добрую волю общества, если они хотят получить новые разрешения регулирующих органов». [13]
Опубликование и продвижение UNGP также направлено на то, чтобы подтолкнуть бизнес к серьезному отношению к правам человека - укреплению общих норм, упомянутых выше. В этом отношении примечательными являются слова профессора Ruggie, который - в качестве специального представителя Генерального секретаря ООН по вопросам бизнеса и прав человека - разработал UNGP:
«Как заметил César Rodríguez-Garavito, и, как мы и предполагали, их [UNGP] следует понимать также в их динамическом измерении (например, их способности подталкивать разработку новых норм и практик, выходящих за рамки первоначального содержание UNGP и повышение уровня соблюдения компаниями стандартов прав человека)». [14]
За принятием UNGP последовали другие позитивные изменения в данном вопросе. Например, в 2019 году Круглый стол деловых кругов США - руководители 200 крупнейших корпораций США - опубликовали новое заявление о «цели корпорации», подписанное представителями 181 его участников. В пресс-релизе отмечалось, что каждое предыдущее обновление руководства по корпоративному управлению одобряло принцип максимизации акционерной стоимости. Теперь же новое заявление обязывает подписавших его генеральных директоров «руководить своими компаниями на благо всех заинтересованных сторон - клиентов, сотрудников, поставщиков, сообществ и акционеров». [15]
Но могут ли быть причины, по которым бизнес должен больше (или вообще) интересоваться правами человека? В соответствующих разделах моей статьи на английском языке, я рассматриваю эти причины. Они обусловлены требованиями законодательства, что отражено в документах судебной практики, а также законодательных изменениях в Великобритании, некоторых государств-членов ЕС и в странах Северной Америки (Соединенных Штатах и Канаде).
Завершая свою статью на английском языке, я предлагаю читателю некоторые мысли об актуальности этой темы для казахстанских ученых и практиков права и - возможно, в первую очередь - для казахстанских бизнесменов, а также для их акционеров и менеджеров (не забывая их правовых консультантов).
Как рассматриваемый процесс может иметь отношение к Казахстану?
Для тех, кто считает, что бизнес должен уделять (в большей степени) значимое внимание соблюдению прав человека, в том числе своими дочерними предприятиями и поставщиками, будет приятно узнать об интересе к UNGP в Казахстане.
Случаев, когда казахстанские юристы и законодатель вдохновлялись правовым мышлением в других юрисдикциях, слишком много, чтобы их здесь исчерпывающе перечислять. В этом отношении работа казахстанских мыслителей-правоведов по разработке Гражданского кодекса является лишь одним - хотя и очень впечатляющим - примером.
То, что UNGP изучаются в деловых и судебных кругах Республики Казахстан, в свою очередь, приводит к вопросу о том, как дух этих Руководящих принципов применяется в Казахстане (и в регионе). И здесь я использую именно слово «дух», потому что, например, в любом из трех английских судебных решений по делу Lungowe - по вопросам бизнеса и соблюдению прав человека - которое я достаточно детально анализирую в своей статье на английском языке [16; 17; 18], нет явной ссылки на UNGP. При этом заявления, представленные сторонами для изучения в порядке состязательности процесса разрешения спора и/или записки amicus curiae, представлены суду, содержат прямую ссылку на UNGP -например, в нескольких судебных делах в канадских (2016,2017, и 2020 гг.), английских (2016-2019 и 2021 гг.) и американских судах (2016, 2018 и 2020 гг.).
Несомненно, продолжая проявлять интерес в Казахстане к вопросам бизнеса и прав человека, казахстанские юристы и практики также будут искать вдохновения в других юрисдикциях в этой области. Однако, как отражено в обзоре изменений в судебной практике и законодательстве отдельных юрисдикции, содержащемся в моей статье на английском языке, в настоящее время нет какого-то одного четкого пути двигаться вперед в данном направлении. В то же время есть много пищи для размышлений.
Но примеры, которые я привожу в моей статье на английском языке, отражают растущее участие государства в попытках улучшить ситуацию с соблюдением прав человека в секторе бизнеса.
При этом, помимо этих примеров имеется еще больше материалов, которые следует рассмотреть. Например, одним важным источником является критика со стороны тех, кто утверждает, что текущие законодательные изменения в том числе во Франции, Германии и Нидерланды - хотя и вполне впечатляющие - не являются достаточно далеко идущими.
У меня еще не было возможности ни тщательно анализировать общедоступные, полные тексты судебных решений в Казахстане (или где-либо в регионе), ни систематически рассматривать судебные дела в других крупных юрисдикциях за рубежом, в поисках достаточных доказательств того, как дух руководящего или направляющего инструмента может (или не может) применяться в судах.
При этом подчеркну, что судебная власть - это не единственное место, где можно посмотреть, как можно применять (дух) UNGP. Руководящие принципы UNGP также отражены в законодательных инициативах некоторых европейских стран и, например, Северной Америке. В своей статье на английском языке я привожу соответствующие примеры. И хотя эти примеры являются лишь избранными, я считаю, что они иллюстрируют подходы (и проблемы), которые должны представлять большой интерес для мыслителей-правоведов и законодателей в Казахстане.
Возможно, судебная практика в Казахстане уже отражает применение (духа) UNGP на практике. Чтобы определить, так ли это, я предлагаю в недалеком будущем разработать исследовательский проект с привлечением казахстанских ученых и практиков - и, возможно, специалистов по сравнительному праву из других юрисдикции (и, конечно же, привлечь для этого соответствующее финансирование). Я твердо верю, что граждане и бизнес Казахстана заслуживают не меньшего.
Однако, даже если казахстанские суды еще не применили дух UNGP в судебных решениях (или если количество решений недостаточно, чтобы сформировать четкую картину), казахстанские бизнесмены, имеющие связи (сейчас или в будущем) с иностранными юрисдикциями - и юристы, которые их консультируют - тем не менее, поступят правильно, если обратят внимание на изменения в нормативной среде, подобные тем, которые описаны в моей статье на английском языке.
Правда, в деле Lungowe (рассмотренном в Великобритании) часть спора касалась надежности правосудия (substantial justice) в Замбии в свете финансирования и укомплектования штата юридических советников истцов в этом деле. Но в других значимых делах, также рассмотренных в Великобритании в течение последнего десятилетия с лишним -касающихся российской правовой системы - анализировались не раз и другие аспекты надежности правосудия страны. По мнению некоторых, проблемы с надежностью правосудия в России (которые отражены в тех значимых английских делах [19]) могут возникнуть точно так же и в Казахстане.
В связи с этим, когда казахстанские бизнесмены и их юридические советники уделяют должное внимание развитию законодательства в Великобритании, ЕС и в Северной Америке, они должны иметь больше возможностей для совершенствования корпоративного управления в своей внутренней и внешней деятельности соответственно. Если они этого не сделают, они могут обнаружить, что творческие юристы (в Казахстане или в других юрисдикциях) вполне могут подать против них иск в иностранный суд, ссылаясь на несоблюдение прав человека в их деловой деятельности (деятельность как в Казахстане, так в других юрисдикциях). Такие иски могут быть основаны на нормах иностранного (или даже местного) законодательства, а также на судебных решениях, аналогичных тому, что было по вышеупомянутому делу Lungowe, например.
Наконец, я настоятельно призываю моих коллег, специализирующихся на гражданском праве (из Казахстана, и кто находится в других странах), отказаться от критики, основанной на том, что они могут усмотреть регулирование - в сфере бизнеса и прав человека - как государственно-правовое вторжение в сферу частного права. Я считаю, что в критические моменты, такие как текущий период, мы никак не можем не согласиться с профессором Бараком (бывшим президентом Верховного суда Израиля), который пишет, что:
«[...] Подходящим механизмом, на мой взгляд, является тот, который признает применение прав человека, изложенных в Основных законах, к частному праву». [20]
Без какого-либо государственного регулирования не может быть всеобъемлющей и справедливой системы обеспечения соблюдения прав человека в сфере бизнеса. Самая трудная часть правильного решения - это баланс: слишком жесткое регулирование будет обременительным для бизнеса и, в конечном итоге, может отрицательно сказаться на тех, кого система должна защищать. Но полагаться только (или даже в первую очередь) на волюнтаризм - или даже на «мягкое право» - будет недостаточным для их защиты в будущем. Это и не было недостаточно в прошлом, как показывают имеющиеся доказательства.