17.05.2025
Монополия адвокатуры и публично-правовой статус:
критика концепции исключительности судебного представительства
Сулейменова Г.Ж., профессор Высшей школы права «Әділет»,
адвокат Алматинской городской коллегии адвокатов,
член Научно-консультативного совета при Верховном Суде Республики Казахстан, член Экспертного совета
Комиссии по правам человека
при Президенте Республики Казахстан
Отзыв на публикацию председателя Республиканской коллегии адвокатов Бикебаева А. У адвоката - особый статус в системе правосудия // Казахстанская правда. 2025. 14 мая
Настоящая публикация представляет собой отклик на очередной материал, опубликованный председателем Республиканской коллегии адвокатов (дале - РКА) А. Бикебаевым, продолжающий серию выступлений — как в личном качестве, так и от имени РКА — в поддержку идеи установления монополии адвокатуры на профессиональное судебное представительство.
Поскольку данная позиция последовательно продвигается в публичном пространстве, и претендует на закрепление в качестве официальной доктрины адвокатского сообщества, я считаю необходимым изложение своего мнения. Данная проблема мне небезразлична не только как практикующему адвокату, но и как исследователю, на протяжении многих лет занимающемуся научным анализом статуса и роли юридических профессий в правовой системе.
Публикация А. Бикебаева представляет собой, как я полагаю, характерный пример корпоративного лоббизма, поданного в форме заботы о публичных интересах, поскольку автор:
- злоупотребляет юридической терминологией;
- манипулирует терминами и положениями международных актов;
- игнорирует конституционные принципы свободы труда и конкуренции;
- выдвигает политически рискованные предложения — в частности, идею монополизации института судебного представительства од формальным обоснованием о «публично-правовом» статусе адвоката.
Особое следует отметить, что автор публикации — председатель далее - РКА. Это придаёт его публикации фактически официальный характер и создаёт впечатление, что изложенные в тексте идеи отражают консолидированную точку зрения всего адвокатского сообщества по вопросу исключительного публично-правового статуса адвокатов и предоставления только им монопольного права на осуществление профессионального судебного представительства.
Между тем, аналогичная позиция уже ранее была выражена в проекте документа «Основные направления государственной политики в сфере оказания юридической помощи», также представленном от имени РКА. Этот документ обсуждался 23 апреля 2025 г. на заседании Экспертного совета Комиссии по правам человека при Президенте Республики Казахстан[1] и вызвал конструктивную критику со стороны представителей юридического сообщества[2], в том числе Казахстанского международного бюро по правам человека[3]. Например, представители Республиканской коллегии юридических консультантов также выразили опасения о нарушении конституционных прав в случае реализации предлагаемых РКА предложений об объединении в единую организацию на базе адвокатуры. Председатель Комиссии И.И. Рогов обоснованно обратил внимание на то, что разработчики документа не дали ответов на принципиальные вопросы: кого именно не устраивает действующая система, кто недоволен оказываемой юридической помощью, чем это вызвано, в чем будет заключаться выигрыш от такого объединения, а также выразил пожелание разработчикам обсуждаемого проекта о более убедительной аргументации необходимости реформирования системы профессионального судебного представительств[4].
Однако, несмотря на обоснованную критику, на обращённые к разработчикам предложения о необходимости более аргументированной позиции и ответов на ключевые вопросы, в представленной статье председательь РКА вновь возвращается к тем же уязвимым аргументам и логическим конструкциям, что и в подвергнутом критике проекте. При этом - без приведения ни новых правовых и научно-обоснованных аргументов, ни ответов на ранее поставленные при обсуждении вопросы Это, как представляется, свидетельствует либо о сознательном игнорировании профессионального обсуждения затронутых проблем, либо о стремлении навязать прежнюю позицию под видом последовательной доктрины, повторяя как декларативную формулу, не подкреплённую ни новой аналитикой, ни правовой конкретикой.
Такой подход не только обесценивает надлежащую обратную связь, но и создаёт ощущение формального реагирования на критику, при фактическом сохранении первоначальной линии без учёта замечаний профессионального сообщества.
Представляется, что автором допущена подмена понятий - им отождествляется институциональная проблема с проблемой регулирования. Критикуемое им снижение стандартов у юридических консультантов обусловлено не самим фактом существования различных форм юридической профессии, а слабой правовой регламентацией и неэффективными механизмами аттестации и контроля.
Следует отметить, что аналогичные проблемы характерны и для самой адвокатуры: случаи дискредитации, формализма, двойных стандартов в применении дисциплинарной ответственности, нарушения норм профессиональной этики, а также привлечение адвокатов к уголовной ответственности — отнюдь не исключение. Однако об этих фактах автор предпочитает умалчивать, что не способствует объективности его позиции. Всё это свидетельствует о том, что сам по себе статус адвоката не гарантирует высокого качества предоставляемой юридической помощи, а монополия не является синонимом надёжности и высокого профессионализма.
Вместо взвешенного анализа автор прибегает к риторическим преувеличениям: юридические консультанты в его интерпретации — источник «хаоса», «политизации» и «падения стандартов». Использование понятий и терминов таких, как «размывание границ», «смута», «угроза публичной функции» - это ни что иное, как апеллирование к эмоциям, а не к правовым стандартам, не к нормам и фактам, а к эффекту страха и неопределённости, что заключается в следующем.
1. Автор публикации утверждает, что «значимым вопросом, требующим решения, является возврат адвокатуре исключительного права на осуществление профессионального судебного представительства», а также заявляет, что «в нашей стране в 2018 году была придумана и законодательно внедрена новая профессия - юридический консультант».
Однако подобные формулировки вызывают, как минимум, недоумение. Во-первых, неясно, о каком именно «возврате» исключительного права идёт речь, поскольку адвокатура в правовой системе Казахстана никогда не обладала исключительным правом на профессиональное судебное представительство. На протяжении всей истории казахстанского и советского права судебное представительство осуществлялось не только адвокатами, но также юрисконсультами, а в некоторых случаях — и иными уполномоченными лицами[5].
Во-вторых, утверждение о том, что профессия юридического консультанта была «придумана» в 2018 г., также исторически и юридически некорректно. Институт юрисконсультов существовал, как уже указано, ещё в советский период. В рамках гражданского процесса СССР и затем и Казахстана представителями сторон, помимо близких родственников, могли быть юрисконсультами предприятий, учреждений, организаций, и их процессуальный статус регулировался подзаконными актами[6]. Функции представительства, в том числе в судах, исполнялись ими на протяжении десятилетий.
Следовательно, автор публикации:
- искусственно создал образ «утраченного исключительного права», которого в действительности не существовало;
- игнорирует историко-правовой контекст и традиции казахстанской и советской модели юридической помощи;
- представляет формирование института юридических консультантов как спонтанное («придумана») и необоснованное, тогда как он имеет и правопреемственность, и институциональную логичность в системе гражданского общества и правового регулирования.
Такая подача вопроса дезориентирует читателя, создаёт ложное представление о правовых реалиях и используется автором как риторическое средство для обоснования необходимости адвокатской монополии, не имеющей ни исторических, ни правовых обоснований.
2. Автор допускает, на мой взгляд, манипуляцию как содержанием, так и даже наименованием международных правовых документов.
Так, автор утверждает: «Согласно «Основным принципам, касающимся роли адвокатов», принятым ООН в 1990 году, адвокат — это «ответственный агент в области отправления правосудия». Однако данное утверждение является некорректным, как с точки зрения точности цитирования, так и с позиции содержания документа.
Во-первых, упомянутый документ в официальной русскоязычной версии, размещённой на сайте ООН, именуется «Основные принципы, касающиеся роли юристов» (Basic Principles on the Role of Lawyers), а не «адвокатов». Но такого термина («адвокатов») в названии документа и содержании Основные принципы не содержат. Используемый в тексте термин «lawyers», применяется в широком значении и охватывает всех, кто оказывает профессиональную юридическую помощь, включая адвокатов, консультантов, правозащитников и иных специалистов. Этот документ в его официальном переводе, размещенном на сайте ООН, именуется «Основные принципы, касающиеся роли юристов»[7], а не адвокатов,
Так, уже в пункте 1 документа подчёркивается: «Каждый человек имеет право обратиться к любому юристу за помощью для защиты и отстаивания своих прав и для защиты его на всех стадиях уголовного разбирательства». Более того, в Преамбуле специально оговаривается, что «эти Принципы, при необходимости, также применяются к лицам, которые выполняют функции юристов, не имея официального статуса таковых».
Таким образом, ссылаться на данный документ исключительно в контексте адвокатуры - это, как мне представляется, сознательное сужение его смысла и искажение его универсального характера. В подтверждение этого можно отметить, что термин «адвокат» в тексте упоминается лишь трижды, тогда как основное внимание уделяется правовому статусу и защите всех профессиональных юристов вне зависимости от их организационного оформления.
Аналогичный подход к интерпретации международных источников прослеживается и в иных утверждениях автора. В частности, он заявляет, что «о негативном влиянии текущего регулирования на интересы государства и граждан подчёркивается в заключениях ряда международных организаций». Однако приведённые далее ссылки касаются не действующего регулирования, а анализируемого в прошлом законопроекта, и выводы этих документов представлены вне общего контекста, что искажает их смысл и направленность.
Так, в подтверждение своей позиции автор приводит фрагмент из Заключения БДИПЧ ОБСЕ 2018 г., в котором говорится: «При наличии множества палат они будут заинтересованы в смягчении своих этических стандартов, чтобы привлечь больше членов. Различия в профессиональных стандартах и их реализации могут привести к тому, что одно и то же профессиональное поведение в одной палате приводит к дисциплинарной ответственности, а в другой — нет».
Однако автор умалчивает, что уже в следующем пункте (п. 74) этого же документа содержится ключевой вывод, поясняющий суть вышеуказанного замечания: «БДИПЧ рекомендует фундаментально пересмотреть предус-мотренную законопроектом модель саморегулирования для юридических консультантов во избежание значительных расхождений в профессиональных стандартах и их применении в различных палатах, и гарантировать, что юридические консультанты не столкнутся с неравным и несправедливым отношением в вопросах допуска к юридической практике, а также в вопросах дисциплинарной ответственности».
Следовательно, критика в заключении ОБСЕ направлена не на существующую систему, а на предложенную модель, изложенную в проекте закона.
Такое же наблюдается и в ссылке на Заключение Совета Европы 2017 г., где авторприводит цитату о том, что «законодательное оформление новой профессии (юридического консультанта) никак не способствует решению имеющихся проблем и даже создаёт новые…», при этом опуская следующий, принципиально важный фрагмент, содержащий уточнение: «Несмотря на то, что в странах Европы не очень распространена профессия юридических консультантов, её законодательное закрепление не противоречит европейским стандартам. Вместе с тем регулирование деятельности такого рода должно быть приведено в соответствие с общими принципами, применимыми к адвокатам. Текст проекта закона в текущей версии содержит множество противоречий и нестыковок, многие из которых имеют принципиальное значение…» (п. 89).
Таким образом, и в этом Заключении критике был подвергнут не сам институт юридических консультантов, а неудачная правовая регламентация его деятельности в редакции законопроекта.
Аналогичные искажения прослеживаются и в использовании автором других международных источников: цитаты выбираются фрагментарно, вне контекста, что, по-моему мнению, нарушает принцип добросовестного анализа правовых документов и приводит к неверной интерпретации позиции международных организаций.
Таким образом, Заключения международных структур, на которые ссылается автор, содержали критические замечания в отношении проекта закона, находившегося на стадии обсуждения. Использование этих документов в качестве аргумента против многообразия юридических профессий в Казахстане не соответствует их действительному содержанию и представляет собой пример цитатного искажения правовых источников в интересах доктрины адвокатской монополии.
3. Особого внимания заслуживает юридико-доктринальная несостоятельность тезиса о так называемом «публично-правовом статусе адвоката». В своей аргументации автор публикации неправомерно отождествляет понятие «публичной значимости» с понятием «публично-правового статуса», что представляет собой методологическую подмену и противоречит принципам системного толкования норм права.
Утверждение о том, что адвокат исполняет публично-правовую функцию, сопоставимую с функцией прокурора, является концептуально ошибочным. Во-первых, адвокат не является субъектом публичной власти, поскольку он не действует от имени государства, не наделён властными или управленческими полномочиями и не реализует волю государства в публично-правовой форме.
Во-первых, в соответствии со ст. 17, п.2 ст. 33, ст. 47 Закона РК «Об адвокатской деятельности и юридической помощи» (далее - Закон о юридической помощи), адвокат осуществляет свою деятельность на основе договора с доверителем, частным лицом, являясь профессионально независимым, подчиняясь нормам профессиональной этики, профильного закона и процессуального законодательства. Более того, даже в случаях участия по назначению, адвокат не утрачивает своего частноправового статуса, так как продолжает действовать в интересах конкретного лица, а не в интересах государства. В соответствии с п.п. 1 ст. 31 п. 2 ст. 50 Закон о юридической помощи,
- адвокатура «призвана содействовать реализации гарантированных государством и закрепленных Конституцией Республики Казахстан прав человека на судебную защиту своих прав, свобод и получение юридической помощи, а также содействовать мирному урегулированию спора»
- является некоммерческой, независимой, профессиональной, самоуправляемой и самофинансируемой организацией адвокатов,
Эти положения закона однозначно указывают на то, что адвокатура представляет собой институт гражданского общества, а не публичной власти. Она призвана содействовать государству в выполнении его функций, но не входит в структуру публичного управления и не реализует публичные полномочия от имени государства.
Во-вторых, публичная значимость деятельности адвоката не трансформирует его в субъект публичного права, поскольку в силу ст. 6 названного закона, при оказании юридической помощи, адвокат независим и этой же нормой установлен запрет на вмешательство в его деятельность со стороны государства (государственных органов, иных организаций и лиц, за исключением случаев, прямо предусмотренных законами).
Таким образом, представление адвокатской деятельности как формы публичной функции не только не имеет правовой основы, но и искажает правовую природу адвокатуры как института гражданского общества и делает несостоятельными попытки обосновать монопольное положение адвокатуры в правовой системе ссылками на её «публичную природу». Публичная значимость профессии ещё не делает её публично-правовой по своей природе и не обосновывает предоставление исключительных, монопольных полномочий в сфере судебного представительства.
В этой связи отмечу, что 17.05.2025 г. автор проводит вебинар на тему: «Права адвокатуры на осуществление профессионального судебного представительства», и в анонсе указаны вопросы, которые им будут рассмотрены, в частности: «Правовые основы для наделения адвокатов публично-правовым статусом, привилегиями и иммунитетами. Рекомендуемая ООН модель организации адвокатуры[8].
Во-первых, тезис о том, что «адвокатура обладает правом на осуществление профессионального судебного представительства», представляет собой категориальную подмену субъекта правомочия и методологически ошибочен. Согласно Закону о юридической помощи, право на судебное представительство принадлежит адвокату как физическому лицу — носителю специального статуса, а не адвокатуре как институту в целом. Адвокатура, как указано выше, это организационно-профессиональная структура, включающая объединения адвокатов и органы самоуправления (коллегии), но она не может обладать правами, характерными для индивидуального субъекта, поскольку не осуществляет представительство сама по себе.
Во-вторых, вопрос о публично-правовом статусе адвоката также некорректен, о чем изложено выше: в правовой системе Казахстана адвокат не является субъектом публичного права, а адвокатура — не орган публичной власти. Отсюда следует, что заявление о наличии «правовых оснований» для наделения адвокатов публично-правовым статусом, не выдерживает юридической критики. Такое наделение противоречило бы действующему законодательству, определяющему адвокатуру как институт гражданского общества.
В-третьих, вопрос о том, что ООН, якобы, рекомендует какую-либо конкретную модель адвокатуры, также не соответствует действительности.
Документ «Основные принципы, касающиеся роли юристов» (ООН, 1990 г.) содержит универсальные нормы, касающиеся юристов вообще.
Однако ни структура, ни организационно-правовая форма, ни разделение профессий (адвокаты / консультанты) в этом документе не регламентируются.
Таким образом, формулировки, заявленные в анонсе вебинара, как я полагаю, представляют собой:
· юридически некорректное определение субъектов правомочий;
· попытку институционального обоснования статуса, которого не существует ни в законодательстве, ни в международных нормах;
· свободную, а порой и манипулятивную интерпретацию документов ООН, не подтверждаемую их текстом.
4. Автор публикации утверждает, что «на осуществление профессионального судебного представительства в странах Британского содружества наций наделены барристеры, а солиситоры вправе заниматься иными видами правовой помощи». Однако при этом игнорируется важное обстоятельство: подобная модель была характерна для периода до реформ 1990-х г.г.. В частности, после принятия Закона о судах и юридических услугах 1990 г., а затем Закона о юридических услугах 2007 г., солиситорам в Великобритании было предоставлено право участвовать в судебном представительстве наравне с барристерами, при условии получения специального судебного сертификата (rights of audience). Таким образом, автор ссылается на устаревшую модель, уже давно пересмотренную в самой системе, которую он приводит, как пример.
Кроме того, использование британской модели в качестве иллюстрации выглядит противоречивым, поскольку в Великобритании адвокатская деятельность (как в форме барристеров, так и солиситоров) рассматривается как форма частного бизнеса, а не как реализация публичной функции в узком смысле. Юридические фирмы действуют как коммерческие организации, стремящиеся к прибыли, что не препятствует им исполнять миссию правовой защиты, обеспечивать доступ к правосудию и действовать в интересах клиентов. Следовательно, предпринимательский характер деятельности не исключает высоких профессиональных стандартов.
Тем не менее, автор статьи, ссылаясь на британский опыт, парадоксальным образом критикует институт юридических консультантов в Казахстане именно на том основании, что их деятельность носит предпринимательский характер. Он утверждает, что «главное предназначение профессиональных судебных представителей — это служение интересам права, обеспечение доступа к правосудию и защита публичного интереса», в то время как юридические консультанты, будучи субъектами бизнеса, якобы преследуют лишь цель извлечения дохода.
Такое противопоставление является искусственным и неправомерным. Во-первых, в соответствии с законодательством, предпринимательская деятельность в правовой сфере допускается, если она осуществляется в рамках закона, с соблюдением профессиональных и этических стандартов. Во-вторых, наличие предпринимательской формы не исключает предоставления квалифицированной и добросовестной юридической помощи, о чём свидетельствует практика стран ЕС, США и других демократических государств, на опыт которых, кстати, ссылается и сам автор.
Что касается довода о том, что «деятельность юридических консультантов организована через палаты в форме саморегулируемых организаций бизнеса», а потому якобы незаконно наделена публично-правовым статусом, то он также представляется юридически несостоятельным. Юридические консультанты:
- не являются органами государственной власти,
- не наделены публично-властными полномочиями,
- не выступают как субъекты публичного права в классическом понимании (в отличие например, от, судов, прокуратуры или иных публичных учреждений).
Их деятельность, будучи предпринимательской, осуществляется в рамках частноправовой модели, регулируемой специальным законодательством. А палаты юридических консультантов, действительно выполняя отдельные публично значимые функции - допуск к профессии, ведение реестров, контроль за соблюдением этики, дисциплинарное производство, не приобретают от этого статус публично-правового института. Такие палаты, по своей природе, представляют собой частноправовые саморегулируемые организации с элементами публично-правового регулирования, как это имеет место и в других сферах профессиональной деятельности (например, в архитектуре, медицине, аудите и т.п.).
Но сам факт предпринимательской деятельности не лишает их возможности оказывать квалифицированную юридическую помощь (например, как аналогичные юридические фирмы в странах ЕС и США, на которые, к слову, сам автор периодически ссылается).
Таким образом, предпринимательская природа деятельности юридических консультантов не противоречит её публичной значимости, и тем более, не может служить основанием для их исключения из сферы судебного представительства. Напротив, современное правовое государство предполагает институциональное многообразие и конкурентность юридических профессий, при условии единых стандартов качества и профессиональной ответственности.
Кроме того, противопоставление публично-правовой деятельности и частного предпринимательства, «размывания границ» между правопорядком и бизнесом в юридической сфере, не подтверждены конкретными фактами, и скорее отражает идеологизированную позицию, чем объективный правовой анализ.
5. Автор, рассуждая о развитии адвокатуры и палат юридических консультантов, утверждает, что «эволюционное развитие в регулировании деятельности носителей публично-правовых полномочий и иммунитетов недопустимо». В подтверждение своей позиции автор также утверждает, что правовая система не может развиваться эволюционно, поскольку «суды и прокуратура не развиваются эволюционно», а их структура и функции устанавливаются законом и остаются постоянными, чтобы обеспечить единообразие и предсказуемость. Любое отступление от жёсткого централизованного регулирования якобы приводит к хаосу и правовому неравенству.
Однако столь категоричное заявление представляется научно необоснованным и юридически некорректным, поскольку не отражает действительных механизмов развития публичного права.
Во-первых, несмотря на то что публично-правовая сфера требует высокой правовой определённости, предсказуемости регулирования и единообразия правоприменительной практики, это не исключает эволюционного подхода к реформированию. Напротив, в развитых правовых системах эволюционное развитие законодательства является стандартной и обоснованной практикой, позволяющей учитывать изменяющиеся общественные отношения, социально-экономические процессы и международные обязательства государства. Утверждение о том, что суды и прокуратура не развиваются эволюционно, противоречит исторической и сравнительно-правовой реальности.
Даже такие институты, как суды и прокуратура, развиваются и реформируются поэтапно, на основе правовой и институциональной эволюции. Так, проводимая в республике судебная реформа представляет собой именно эволюционный процесс, реализуемый последовательно и с учетом международных актов, зарубежного опыта, а также особенностей функционирования национальной системы правосудия, История развития судебной системы Казахстана, включая переход от советской модели правосудия к более независимой судебной ветви государственной власти, внедрение судов с участием присяжных заседателей, цифровизация процессов и развитие специализированных судов (например, образование кассационных судов), всё это примеры эволюционного изменения системы, а не её застывшего состояния.
Во-вторых, утверждение о том, что эволюционное развитие системы может привести к хаосу и несправедливости является ничем иным, как риторическим гиперболическим приёмом и не подтверждается правоприменительной практикой. Напротив, резкие и несогласованные реформы без поэтапной адаптации как раз чаще приводят к дестабилизации правоприменительной практики. Тогда как именно эволюционное развитие обеспечивает плавность, адаптивность и устойчивость правовой системы, позволяя ей реагировать на вызовы времени без утраты институциональной стабильности. А многообразие форм юридической помощи (адвокаты, юридические консультанты, юридические клиники, омбудсмены) существует во многих странах и при этом отнюдь не разрушает систему правосудия, а наоборот — делает её гибкой и доступной.
Парадоксально, но отказ от эволюционного подхода и стремление к централизованной унификации, вертикали, наоборот, может подорвать доверие к правовой системе, к ее институтам, поскольку она, как и ее институты, становится замкнутой, негибкой и неспособной отвечать на запросы общества и вызовы времени.
В-третьих, ни адвокаты, ни юридические консультанты не являются носителями публично-правовых полномочий в классическом понимании, поскольку они не наделены властными или административными функциями, не действуют от имени государства и не вправе принимать обязательные для исполнения решения. Их деятельность осуществляется в рамках оказания правовой помощи, которая, хотя и имеет социальную значимость, носит частно-правовую природу и не предполагает исполнения функций государства или участия в публичном управлении..
Следовательно, отождествление адвокатской (или консультантской) деятельности с публично-правовой функцией является методологически ошибочным и теоретически уязвимым. Такой подход искусственно подменяет вопрос о качестве и стабильности правового регулирования утверждением о якобы недопустимости институционального и профессионального многообразия.
В правовых системах большинства демократических государств, включая и Казахстан, признано, что стандарты профессиональной деятельности и публичная значимость выполняемой работы не требуют наделения соответствующих субъектов публичной властью. Напротив, развитие частноправовых моделей предоставления юридической помощи при наличии эффективного регулирования, дисциплинарного надзора и профессиональной этики является признаком зрелого правового государства.
Таким образом, предложенный в публикации подход противоречит как казахстанской правовой традиции, так и международным стандартам, направленным на расширение доступа к правосудию, развитие конкуренции и институциональное разнообразие в сфере правовой помощи. Более того, он не отвечает интересам самих граждан, поскольку ограничивает их право выбора между различными формами квалифицированной юридической поддержки.
6. Автор публикации возлагает надежды в вопросе судебного представительства на Конституционный Суд в вопросе закрепления исключительного статуса адвокатуры («Решение за Конституционным судом»). Это заявление отражает попытку вовлечения органа конституционного контроля в качестве инструмента институционализации профессиональной монополии, что представляет собой опасный прецедент, как с точки зрения доктрины разделения властей, так и с позиций конституционного правопорядка.
Утверждение о том, что решение Конституционного Суда «позволит установить долгосрочную, разумную и эффективную государственную политику», не только юридически несостоятельно, но и искажает природу и назначение самого института конституционного контроля. Согласно Конституции и действующему законодательству, Конституционный Суд не является органом формирования государственной политики, а осуществляет исключительно правовую оценку нормативных правовых актов на предмет их соответствия Основному Закону. Его функции заключаются в обеспечении верховенства Конституции, а не в утверждении программных направлений развития профессий или систем, а также в воздержании от установления, исследования и проверки иных вопросов во всех случаях, когда это входит в компетенцию судов или других государственных органов.
Таким образом, вовлечение Конституционного Суда в решение вопросов, выходящих за рамки его полномочий, придание ему роли нормотворческого или программно-политического органа противоречит конституционной модели сдержек и противовесов, конституционной роли этого суда и свидетельствует о непонимании (или намеренном искажении) места и функций данного органа в системе публичной власти. А потому такое заявление не может рассматриваться как правомерный или конструктивный путь реформирования системы судебного представительства.
Более того, даже если гипотетически предположить, что Конституционный Суд примет решение в пользу придания адвокатуре исключительного статуса, такое решение не устранит правовые, институциональные и социальные риски, сопутствующие адвокатской монополии. Напротив, оно может:
· подорвать плюрализм юридических профессий;
· создать искусственные барьеры для юридического рынка и конкуренции;
· ухудшить доступ граждан к квалифицированной юридической помощи, особенно в территориально удалённых регионах.
Тем самым, попытка использования Конституционного Суда в интересах одной профессиональной корпорации представляет собой не правовое, а политико-лоббистское решение, способное нарушить как правовую определённость, так и баланс интересов в системе юридической помощи.
Таким образом, анализ изложенных в публикации положений вызывает также ряд вопросов:
- имеется ли мнение адвокатского сообщества по вопросу адвокатской монополии, обсуждено или голосовано на общих собраниях (конференциях) адвокатов, в территориальных коллегиях?
- Проводилось ли и сколько публичных обсуждений в форме конференций, «круглых столов», экспертных встреч с приглашением юридических консультантов, ученых, представителей общественности и др.?
- вправе ли председатель РКА лично формировать институциональную позицию по вопросам, напрямую затрагивающим профессию в целом?
- насколько правомерно использовать институт РКА для лоббирования модели, явно ограничивающей конкуренцию и доступ к правосудию?
- располагает ли автор публикации эмпирическими данными о качестве оказания юридической помощи юридическими консультантами?
Этические и правовые основы самоуправляемой профессии требуют широкой консолидации мнения перед формированием публичной позиции от имени всего профессионального сообщества. В противном случае возникает риск подмены коллективной воли - личной позицией должностного лица, пусть и занимающего высокую управленческую должность.
Факт того, что идея о монополизации адвокатуры стала активно продвигаться немедленно после вступления А. Бикебаева в должность председателя РКА, указывает на наличие устойчивой управленческой линии, не прошедшей предварительную публичную экспертизу. Появление подобных инициатив вне широкого, конструктивного обсуждения с адвокатским сообществом, а также с профессиональными объединениями (например, Палатами юридических консультантов, их Ассоциациями, РКЮК) нарушает дух адвокатского самоуправления и ставит под сомнение институциональную независимость самой РКА.
Состоялось расширенное заседание Экспертного совета Комиссии по правам человека при Президенте Республики Казахстан // https://t.me/Legaldialogues_kz/1047.
Ахпанов А.Н. Основные направления государственной политики в сфере оказания юридической помощи»: Анализ и оценка предложений председателя Республиканской коллегии адвокатов по институциональной интеграции деятельности адвокатов и юридических консультантов // https://online.zakon.kz/Document/? doc_id=36005702&pos=5;-107#pos=5;-107 (23 апреля 2025 г.); Сулейменова Г.Ж. Отзыв о документе «Основные направления государственной политики в сфере оказания юридической помощи», разработанный Республиканской коллегией адвокатов // https://online.zakon.kz/Document/?doc_id=37293326 (23 апреля 2025 г.).
[3] https://t.me/Legaldialogues_kz/1050.
[4] Состоялось расширенное заседание Экспертного совета Комиссии по правам человека при Президенте Республики Казахстан // https://t.me/Legaldialogues_kz/1047.
[5] См: Декрет ВЦИК от 21 октября 1920 г., Примерное положения о юридическом (договорно-юридическом) отделе, главном (старшем) юрисконсульте, юрисконсульте предприятия, учреждения, организации, утвержденного постановлением Совета Министров РСФСР от 29 марта 1963г. №386 и др.
Там же.
СМ,: https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/role_lawyers.shtml
См.: Права адвокатуры на... - Алматинская Городская Коллегия Адвокатов | Facebook //https://www.facebook.com/share/p/1EFeR78oEx/.
