В мае 2008 года возникла идея собрать воспоминания об американском периоде жизни профессора Олимпиада Соломоновича Иоффе. Зазора между появлением идеи и началом ее осуществления не было, сразу началась работа по сбору материала и установлению контактов с потенциальными авторами, подготовке текстов. К началу 2009 года эта не прекращавшаяся ни на один день работа была завершена, и читатель может ознакомиться с ее результатами.

Воспоминания Зины Хенкиной, дочери Олимпиада Соломоновича, публикуются в форме письма, адресованного мне (так же, как и воспоминания Кэтрин Мэнник). В конце письма были слова: «Толя, я не знаю, нужно ли это публиковать, может быть, это изменит мнение об отце в России, а, может быть, нет. Решайте сами, что с этим делать». Выбор в пользу опубликования письма я сделал с полной убежденностью в том, что авторитет О.С.Иоффе этим рассказом в глазах здравых и мудрых людей поколеблен не будет. Я увидел в содержании рассказа, в первую очередь, систему, которая препятствовала желанию человека сделать больше, которая заставляла людей изворачиваться, хитрить, чтобы решить обыкновенную человеческую проблему. Но я также не сомневаюсь в том, что найдутся желающие позлорадствовать и заметить: смотрите, какой О.С.Иоффе был хитрый и коварно-расчетливый в организации своего отъезда. Однако и рассказ дочери О.С.Иоффе, и воспоминания других авторов исходят из признания того, что - что было, то было - и пусть малоизвестные и совсем неизвестные ранее факты во всей их обнаженности станут предметом обсуждений и раздумий о нелегкой судьбе ученого и его научных идей.

Английские тексты даются в подлиннике и в переводе на русский язык канд. юрид. наук С.Масалиной.

А.ДИДЕНКО

З.ХЕНКИНА

Сначала придется написать о себе, чтобы было понятно, что вызвало этот отъезд. Я окончила математический факультет ЛГУ в 1971 году и была распределена ассистентом на кафедру математики Инженерно-экономического института. Тогда это было еще возможно, потом евреев в вузы и академические институты не брали. И хотя ректор ЛИЭИ был лично против, тогда еще было трудно не взять человека по распределению, а в университете была более приличная обстановка, и мне это место дали.

Я проработала там до 1978 года, даже прошла одно переизбрание, хотя ректор приказал завкафедрой меня не переизбирать, но члены кафедры с ним не согласились. Но в 1978 году ректор дал указание сократить одну ассистентскую ставку, и выбрали, естественно, меня, хотя я училась в заочной аспирантуре, у меня был двухлетний ребенок и т.д.

Я попросила отца помочь, хоть и по знакомству, потому что увольняли меня несправедливо, были ассистенты, которые пришли позже меня. Он позвонил кому-то высоко в Министерстве высшего образования, и тот позвонил ректору с приказом меня оставить. Ректор отказался. Потом мы узнали, что он уже тогда был назначен директором одного из институтов АН и плевать хотел на Министерство высшего образования.

Короче, я осталась без работы. Стала искать хоть что-нибудь, хоть работу в школе, но не брали никуда. Отец и мои друзья пытались помочь, но безуспешно.

Отец попросил приехать на «семейный совет». Мы (мой муж Саша и я) приехали, и он сказал, что нам надо уезжать. Отец знал, что я этого не хотела, но делать было нечего, и никаких перспектив ни у нас, ни у нашего сына не было. К тому же отец заметил, что давно хотел уехать сам, потому что его никуда практически не выпускали, несмотря на массу приглашений на конференции и просьбы прочесть курс лекций за границей, и вообще хотелось бы сделать больше, да не дают. Он не мог подать заявление на отъезд сам, потому что это повредило бы мне, да его бы и не выпустили, но если мы уедем, то его как «плохого отца и коммуниста» выгонят с работы и из партии, потому что нельзя доверять студентов тому, кто не мог правильно воспитать свою собственную дочь. Тогда уже им будет подано заявление на отъезд как пенсионером, и это может получиться. Конечно, нас тоже могут не выпустить, но другого выхода нет.

Мне действительно не хотелось уезжать, у меня все было здесь, но что-то надо было делать, дома я сидеть не хотела, да и на мужнину зарплату нам было не прожить. Мы подали заявление на отъезд, как только друзья из Израиля прислали нам вызов от несуществующего брата свекрови. Если Вы помните, тогда официально выпускали только в Израиль и только по такому вызову, хотя в Израиль мы никогда не собирались. Но после приезда в Вену, куда сначала попадали все уехавшие, можно было уже решать, куда ехать. Мы собирались в Америку. Как ни странно, нас выпустили через два месяца, и мы уехали 21 октября 1979 года.

С отцом и матерью у нас была договоренность, что они дождутся его увольнения, неизбежного по их мнению, а мы пока устроимся в Америке, но писать им будем через друзей в Израиле, и он всем будет говорить, что мы живем в Израиле.

Мы приехали в Америку 28 декабря того же года и стали ждать.

Отца отстранили от работы сразу после нашего отъезда, хотя еще не уволили. Но вскоре он был вызван на университетское партсобрание. Он завез маму к нашим близким друзьям, она не хотела сидеть дома одна, а эти друзья все знали, для них это не было секретом.

Все произошло именно так, как отец ожидал. Были возмущенные речи, и было предложено голосовать за его исключение из партии, что автоматически означало увольнение с работы. Ему, правда, предоставили слово, и он сказал, что вступил в партию на фронте и что здесь никто не имеет права его исключать. Это была чистая правда, и хотя в душе он хотел, чтобы его исключили, но говорил убедительно. Его, все же, исключили, и он поехал к нашим друзьям за мамой. Его там ждали и очень нервничали. Когда он вошел, все закричали: «Ну, как?». Он ответил: «Все в порядке, выгнали, надо за это выпить». После этого его отправили на пенсию, мама тогда тоже уже была на пенсии, и они уехали жить в Комарово.

Через некоторое время я получила письмо с «кодовой» фразой, уже не помню какой, что означало, что они подали заявление на отъезд и получили отказ. Объяснение было стандартное - нецелесообразно. Отцу сказали, что он может подать заявление опять через шесть месяцев. Но он заявил, что не согласен подавать заново, так как таким образом он признает отказ и его объяснение.

Для меня это письмо означало, что я могу начинать действовать, как мы договорились перед моим отъездом. Отец мне дал номера телефонов нескольких американских юристов. Я им позвонила, объяснила ситуацию и сказала, что в общем порядке его все равно не выпустят, что снова подавать на отъезд он не будет, и надо организовать протест. Они сказали, что подумают, что можно сделать, и дадут мне знать.

Через пару недель мне позвонил мужчина, говоривший по-русски. Он сказал: «Моя фамилия Лурьи, я живу в Канаде и был другом Вашего отца. Мне позвонил такой-то из Америки и попросил помочь Вашему отцу уехать. (Это был тот Лурьи, который защищал Эдуарда Кузнецова по делу о попытке угона самолета). Надеюсь, Вы не обидитесь, если я задам Вам несколько вопросов, на которые может ответить только его настоящая дочь?». Я уже не помню эти вопросы, но я на них удовлетворительно ответила, и он сказал, что сначала организует протест по обычным каналам через организации по защите прав человека, Мадридскую конференцию, научные конференции и т.д. Он начал мне регулярно звонить и сообщать, что ему удалось сделать.

Но время шло, а ничего не происходило. Тогда в Ленинграде «хозяином города» был, кажется, Романов, которому, как говорили, досталось от Москвы за форсированный отъезд Эткинда, превратившийся в международный скандал. Лурьи сказал, что нужно организовать письма Романову от юристов и политиков в защиту Иоффе. И тут мой муж Саша предложил гениальный ход. Он сказал, что писать надо не Романову, которому эти письма могут и не передать, а самому Иоффе домой, но писать очень много писем. Лурьи был тогда профессором юридического факультета в Лондоне, штат Онтарио в Канаде. Он попросил свою секретаршу взять список всех юридических факультетов в мире (оказывается, есть такая книга) и каждый день посылать 25 писем в разные места с просьбой послать письмо профессору Иоффе с выражением возмущения ситуацией и поддержки и указанием должности и имени отправителя. Текст письма прилагался.

Вскоре на адрес отца стали приходить письма. Их было так много, что родителям перестали доставлять почту и даже закрыли на два дня местное почтовое отделение. Но все равно ничего не происходило, хотя родители переехали опять в город, чтобы следить за происходящим.

И вдруг отцу позвонили и «предложили» в такое-то время явиться в «Большой дом» (так называли штаб-квартиру КГБ в Ленинграде на улице Воинова).

Это уже было страшно, но делать было нечего. Отец отвез маму к тем же друзьям и поехал.

В Большом доме ему сказали, что его хочет видеть генерал такой-то, глава этой организации Ленинградского округа. Его провели в кабинет. Вскоре появился генерал и сказал: «Что же это, Олимпиад Соломонович, Ваша дочь и всякие другие там устроили клеветническую кампанию?! Вы подавали на отъезд в общем порядке, Вам отказали, указали причину - подавайте опять, Вы имеете право. И, пожалуйста, напишите Вашей дочери, чтобы она там в Израиле прекратила это безобразие!».

Отец ответил: «Я заново подавать заявление на отъезд не буду, потому что не согласен с отказом, и не хочу таким образом этот отказ признавать. А что касается моей дочери, то она всегда поступает так, как считает нужным и, как говорят, еще упрямее меня».

Генерал сказал: «Ну что ж, если Вы не хотите нам помочь, тогда…» и позвонил секретарю. Она вошла, и он сказал: «Сонечка (а может, не Сонечка), Вы нам принесите, ну, сами знаете». Она вышла и вернулась с подносом, на котором стояла бутылка «Наполеона», закуски и две рюмки. Генерал разлил коньяк, поднял рюмку и сказал: «Ну, профессор, счастливого пути!». После того, как они выпили за отъезд и, наверно, за что-нибудь еще, генерал полез в стол и вытащил толстенную папку. «Вы знаете, что это? Это ваше дело! Люди, с которыми Вы работали, которые у Вас учились, писали это все, сами писали! Вы-то уедете, а мне со всем этим оставаться!"

Родители получили разрешение очень быстро и поехали в Америку через Вену и Рим, как и мы. Сначала они приехали в Стэмфорд к нам, а потом отец получил грант в Гарварде, и они уехали в Бостон. Дальнейшее Вам известно. Вот такая история, ей-богу, все правда. Две интересные детали в добавление к этому. Во-первых, КГБ, очевидно, не знал, что я не жила в Израиле, что еще раз показывает, что качество их работы было не слишком высоким. Во-вторых, в начале 80-х годов в Америке вышла книга, которую отец нам показывал. Не помню названия и автора, но он был студентом по обмену в ЛГУ во время того парткома, о котором я писала. Он описывал отца как продукт коммунистической системы, плоть от плоти её, человека, который с возмущением кричал, что его не имеют права выгонять, и что он не отвечает за свою взрослую дочь.

И еще одно добавление, относящееся к последним годам жизни отца.

Когда мой отец вышел на пенсию в 78 лет, а вышел он исключительно добровольно, т.к. я помню, что он не принял предложение читать лекции даже раз в неделю, он столкнулся с проблемой, с которой сталкиваются все выходящие на пенсию. Вдруг вы оказываетесь совершенно одни, и все кажется бессмысленным.

Это сильно сказалось на моем отце и повергло его в депрессию. Он был рад любой компании, и каждый раз, когда я виделась с ним, он начинал рассказывать истории о своей молодости, учителях, коллегах. Он был очень хорошим рассказчиком, и мне всегда доставляло удовольствие слушать их, хотя половину из них я уже слышала, еще будучи подростком. Поэтому я предложила отцу записывать свои истории. Я подумала, что это хотя бы как-то займет его, но у меня и мысли не было о том, чтобы публиковать эти записи. Он же, писавший только для публикаций, просто не мог писать что-то и оставить это в ящике стола.

Когда же Вы сказали ему, что, если он завершит свои рассказы, Вы сможете опубликовать это, то отец неожиданно снова почувствовал себя на коне, и для него это было настоящим заданием. Депрессия прошла, он работал по несколько часов в день, мы обсуждали и правили его записи, и для меня было тяжелой работой переводить его абсолютно неразборчивые каракули в то, что можно было бы потом воспроизвести.

Именно с этого и начались его личные воспоминания, за которыми последовали профессиональные статьи, где я уже не могла помочь с разбором его почерка, но Вы с этим справились, так как знакомы с предметом обсуждения. Я думаю, это по-настоящему изменило его жизнь на пенсии, сделало его счастливым и продуктивным, за что я Вам очень благодарна.

А.ДИДЕНКО

РАЗЛУКИ И ВСТРЕЧИ

На моем письменном столе стоит старенький будильник. Это - память об О.С.Иоффе. После его смерти Зина - дочь Олимпиада Соломоновича - послала мне на память некоторые его вещи, в том числе и этот будильник. Я смотрю на его стрелки, и время вдруг поворачивается вспять, возвращая меня в майские дни далекого 1981 года… Этот год стал началом нового периода в жизни Олимпиада Соломоновича, именно этому периоду посвящены настоящие воспоминания.

Как в калейдоскопе отдельные элементы складываются в цельный узор, так разрозненные воспоминания складываются в определенный образ, но очень сложно создать такой портрет человека, в котором второстепенные детали не заслоняют главные черты личности. «Я -поэт и этим интересен», говорил Маяковский. О.С.Иоффе, будучи, без сомнения, яркой индивидуальностью, интересен, в первую очередь, как ученый и педагог. В силу своей близости к той или иной крупной личности мы, порой, за повседневными бытовыми проблемами, одолевающими любого даже самого необыкновенного человека, за приятными или не совсем приятными нам человеческим качествами не в состоянии увидеть того главного, резко выделяющего этого человека среди остальных. Так произошло с воспоминаниями о лучшем друге Олимпиада Соломоновича - профессоре Ю.Г.Басине. У нас, его многочисленных учеников, друзей и коллег, не хватило, как мне кажется, таланта и нужного масштаба, чтобы показать в созданном о нем фильме, статьях, книге воспоминаний не просто его великолепные человеческие черты или мастерство консультанта по сложным практическим проблемам - это как раз, более или менее, получилось- а его как мыслителя, талантливого строителя научной школы, представителя лучшего педагогического направления. Поэтому боязно в рассказе об О.С.Иоффе перейти грань между субъективным восприятием его отдельных черт, высказываний и поступков и тем, что делает его выдающимся юристом ХХ-начала ХХI веков. Именно из-за этого опасения я оставил за рамками повествования немало интересных и забавных историй, о которых я слышал, или был свидетелем которых, множество анекдотов, услышанных от О.С.Иоффе. Совсем, однако, без таких зарисовок воссоздать живой, очень динамичный образ Олимпиада Соломонович невозможно, но постараюсь соблюсти чувство меры.

Когда стало известно о предстоящем отъезде Олимпиада Соломоновича, я засобирался в дорогу, чтобы успеть попрощаться с ним. Этим намерением я, естественно, поделился с Юрием Григорьевичем Басиным. Будучи человеком более опытным, Юрий Григорьевич пытался отговорить меня. Он понимал, чем может быть чревата такая поездка для меня и для него как заведующего кафедрой, сотрудник которой во время учебного года уезжает провожать «антисоветчика». Помню, как Юрий Григорьевич сказал, что сам он уже ничего не боится, но у меня могут возникнуть серьезные неприятности. Это было не холодное рассудочное предупреждение, а идущая от сердца боязнь за меня. Бережное отношение к близкому человеку, ученику, свойственное Ю.Г.Басину, я почувствовал тогда в полной мере. Но после того, как он увидел, что решимость моя не поколебалась, он перестал меня отговаривать. Поскольку я сам уже много лет учитель, и мне ведомо чувство гордости за те или иные поступки своих учеников, смею предположить, что это чувство в тот момент посетило и его.

Начались сборы, поиски денег на билет и проживание в Ленинграде. В этих сборах помогали друзья и коллеги. Я вспоминаю, как ассистент кафедры в раннее утро перед отлетом побежала на базар, купила огромный букет влажной только что распустившейся сирени, какой-то ранней алматинской зелени (напоминаю, что это было время тотального дефицита, и на рынках Ленинграда купить все это в начале мая было невозможно). Сестра по моей просьбе писала прощальные стихи, которые я по приезде в Ленинград многократно читал самому О.С.Иоффе и его друзьям. Стихов было несколько, в памяти сохранилось лишь несколько куплетов.

Бесстрастно время. Мерных буден

Немыслимо движенье вспять.

Но с давних пор привыкли люди

Прошедшие благословлять.

Прошедшее к нам было строго

И улыбалось лишь слегка.

Была в нем трудная дорога

К учителю ученика.

Учеников осталось много,

И все умножится стократ.

Придет прозренье у порога:

Дающий, он всегда богат.

Совсем ухода не бывает,

Все в жизни обретает след.

Побег из ночи прорастает

И властно тянется на свет.

И это значит, завтра будет!

Все начинается опять,

Ведь с давних пор привыкли люди

День завтрашний благословлять.

И вот, 2 или 3 мая 1981 года из солнечной Алма-Аты я прибыл в сырой, дождливый и холодный Ленинград. Букет сирени, который я вез, выглядел неожиданным и контрастным гостем среди этой промозглости и, прямо скажем, непраздничного настроения. В течение всей недели, что я находился у О.С.Иоффе, сирень, сначала свежая, а потом поникшая, стояла в комнате О.С.Иоффе, и все гости обращали на нее внимание. А в моей памяти этот букет так и остался сложным и не совсем понятным символом радости от очередной встречи и возможности общения с необыкновенным человеком и одновременно горечи от предстоящего расставания и полной уверенности в том, что других встреч и контактов с О.С. Иоффе уже не будет. Однако время показало, что, к счастью, я ошибался.

Первая встреча произошла во время конференции в Голландии, и дважды я по нескольку дней гостил у него в США в Хартфорде и Фармингтоне. В последние годы его жизни мое общение с Олимпиадом Соломоновичем приобрело форму обширной переписки и частых, иногда очень длительных разговоров по телефону.

Чем были знаменательны и интересны эти встречи и разговоры? Во время них О.С.Иоффе рассказывал о многих известных ученых, давая развернутые характеристики их сильных и слабых сторон. При этом он, как опытный художник, наносил тонкие точные штрихи, выявляя характер личности, как таковой. Это были захватывающие рассказы, сродни портретным зарисовкам таких мастеров, как историк акад. Е.Тарле или литературовед проф. И.Андронников. Впечатленный столь яркими рассказами, я предложил Олимпиаду Соломоновичу написать свои воспоминания, предоставив тем самым широкому кругу читателей возможность познакомиться с ними. Но сразу мое предложение принято не было, и лишь после многократных настояний согласие было получено. Так появились на свет воспоминания О.С. Иоффе «Мои учителя». Результат получился очень интересный, но, все же, на мой взгляд, проигрывающий в сравнении с устными рассказами не только из-за исчезновения критических оценок научного творчества героев этих рассказов, но еще из-за отсутствия тех самых точных штрихов, делающих тот или иной словесный портрет особо узнаваемым.

Меня в большей степени интересовало мнение О.С.Иоффе о научном творчестве известных ученых, которые со студенческих лет были для меня, да и для многих других юристов, кумирами. В воспоминаниях О.С.Иоффе некоторые из них предстали вдруг в новом и, порой, неожиданном свете. Отдавая должное заслугам отдельных авторов, их научной эрудиции, О.С.Иоффе отмечал и слабости их творчества, например, склонность к догматизму одного из признанных классиков. В отношении другого профессора, он заметил, что, будучи ярким оратором, он мог, выступая, убедить слушателя, но со временем убеждение в правоте рассеивалось, приходило понимание того, что за ярким фасадом выступления не скрывалось истинной глубины мыслей. Вспоминая ученого, преклонения перед личными качествами которого он не скрывал, в оценке итогов его научных результатов О.С.Иоффе был более критичен. Он сказал, что, несмотря на огромное научное наследие, тот написал лишь одно по-настоящему научно-ценное произведение (кстати, гораздо менее известное, чем другие работы этого автора).

О.С.Иоффе также однажды заметил, что предшествующее ему поколение ученых было более высокообразованным, но абсолютно не творческим.

Он называл имена ученых, которые на лету хватали чужие идеи, но гораздо меньше выдвигали собственные; поглощенных административной деятельностью, лишавшей возможности обстоятельного научного обдумывания проблем и не позволявшей вести полемику, ибо не хватало знания деталей; отзывчивых и талантливых исследователей из-за пристрастия к алкоголю не сумевших довести блестящие идеи до конца; ученых, обладающих блестящим импровизационным даром, однако гибнущим под силой политизированности собственных взглядов; тех, таланты которых не смогли распуститься в полной мере из-за чрезмерной приверженности к женскому полу.

К науке, которой он посвятил свою долгую жизнь, к ученым, преданно служившим науке, О.С.Иоффе относился с глубочайшим уважением. Он часто вспоминал Г.Шершеневича, который узнав о своей смертельной болезни и примерном оставшемся сроке жизни, все это время целиком посвятил написанию незавершенной работы. О.С.Иоффе очень ценил К.Маркса. Он говорил, что это его любимец. Рекомендовал всем прочитать внимательно примечания к 1 тому «Капитала» как образец отношения к науке. Он считал, что К.Маркс не закончил «Капитал», потому что ответственно относился к науке. Кроме пиетета, другого отношения к нему О.С.Иоффе не знал, и подчеркивал, что пусть Маркс и утопист, но как ученому ему равных нет.

Я думаю, что именно такое отношение к научному служению, сыграло свою роль в судьбе О.С.Иоффе на закате его жизни. Дело в том, что классик правовой мысли, отметив свой 75-летний юбилей, принял твердое решение прекратить научную деятельность. Но, к счастью, эта решимость вскоре улетучилась. Разве можно остановить полет научной мысли одним усилием воли. Творческая мысль продолжает работать вне зависимости от наших побуждений. И он продолжил писать. Все его работы позднего периода опубликованы в Казахстане, в основном в выпусках сборника «Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика»[1].

Кто-то из российских почитателей О.С.Иоффе предложил продолжить публикации его работ в России, а не в Казахстане. И круг читателей, дескать, будет несоизмеримо больше, и гонорар будет. Смехотворность последнего предложения была очевидна. За толстый том его Избранных работ, выпущенных в Москве, начислили гонорар немногим более 1000 долларов. Перевести его в США было трудно, Олимпиад Соломонович попросил меня получить гонорар и истратить на алматинские издательские расходы, а заодно и отметить выход очередной его работы, что мы на кафедре с удовольствием и сделали. А вот круг читателей при издании работ в России, конечно, был бы несоизмеримо выше. Но Олимпиад Соломонович переслал мне письмо с этим предложением, не став его рассматривать. Уверен, что из этой затеи ничего путного бы не получилось. Во всяком случае, половина выпущенных в Алматы публикаций, попросту не была бы написана. Нужна была особая атмосфера доверительных и творческих отношений, сложившаяся между мной, Ю.Г.Басиным и О.С.Иоффе, которая побуждала его браться за перо.

Темп подготовки статей О.С.Иоффе был настолько высок, что, подгоняя каждый выпуск под готовность его статей, за один год мы издали 5 выпусков, хотя до этого предполагалось, что в результате больших усилий ежегодно можно выпустить от силы 2-3 номера. В то время как мы не скрывали своего изумления темпами работы ученого, Олимпиад Соломонович, в свою очередь, восхищался быстротой публикаций его материалов в Алма-Ате.

Издание работ этого автора было непростым делом. О.С.Иоффе представлял работы в рукописном виде, написанными весьма трудным почерком. Мы перепечатывали рукопись и посылали в США на сверку. После корректуры процесс повторялся. Времени это занимало много, однако результат полностью оправдал взаимные усилия.

На работы О.С.Иоффе, изданные в Алматы, я получал множество отзывов от цивилистов СНГ. Не могу не привести некоторые выдержки из писем.

Проф. Б.Л.Хаскельберг писал, что, получив от меня сборник, сразу обратил внимание на очерк о «Древнем» Иоффе» и уже не мог оторваться от чтения, пока не прочел «Записки юриста». Ему было интересно читать «Записки», в которых названы фамилии широко известных ученых, которых он знал лично, более того, почти все были его учителями. «Мне посчастливилось,- писал он,- слушать лекции Бихдрихера по теории права на 1 курсе Ленинградского юридического института, а после войны - Венедиктова, Магазинера, Аскназий, Дембо, Мартынова, Давидовича. Венедиктов был научным руководителем по кандидатской диссертации Б.Л.Хаскельберга. Знал и Ковалева и Вознесенского, о которых пишет Олимпиад Соломонович. Многие эпизоды были неизвестны и ему. Но вне зависимости от того, что известно, что неизвестно, читать О.С. Иоффе всегда доставляет большое удовлетворение».

Проф. В.Ф.Яковлева писала: «Какие же все Вы молодцы, что печатаете Иоффе. Да, по-прежнему остроумен, умен, краток, точен. Дай Бог ему еще творить и творить. Ваша книга на факультете бестселлер. Все просят: «Дай хоть на немного почитать»

Но было высказано и противоположное мнение. Ю.К.Толстой счел, что публиковать мемуарные работы О.С.Иоффе не следовало. Мне остался непонятным нравственный императив, которым руководствовался академик. Отказать выдающемуся ученому на закате его жизни в возможности высказать свое мнение о науке и ее представителях, было бы с нашей стороны проявлением необоснованного самомнения и высокомерия. Не хотелось бы попасть в разряд людей, о которых говорил поэт, как о «не ведающих святыни, не помнящих благостыни».

Есть категория людей, ищущих в любых бескорыстных проявлениях некий скрытый от их понимания повод. Мои знакомые рассказывали, что после публикаций в Казахстане последних работ О.С.Иоффе, в особенности его воспоминаний, московские юристы, лично меня не знающие, спрашивали, кто я по национальности. Украинец, украинец… Но вырос в по-настоящему интернациональной среде. Семья в трудные послевоенные годы переехала из Украины в Казахстан, в г. Джамбул (куда, кстати, во время войны был эвакуирован Ленинградский юридический институт). В разговорах старших иногда проскальзывал усвоенный с детства жаргон украинской глубинки: «Та це ж жиды, кацапы, фрицы…». Слышалась в этом некоторая гордость, дескать, а мы то, ого-го, украинцы. Но не было в этих словах какого бы то ни было внутреннего отторжения, неприятия по национальному признаку, звучало это всегда добродушно. Мама вспоминала школьных предвоенных подруг, среди которых было много евреек, и рассказывала, как приходилось их спасать во время оккупации. Словом, о детстве и юности можно сказать словами Пушкина: «…какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний». И именно эта интернациональная среда не позволила проникнуть в сознание мусору ни антисемитизма, ни сионизма, ни прочих подобных националистических «измов». Зато такое общение научило разбираться в национальных особенностях и быть поклонником лучших представителей самых разных народов. Я мог бы назвать десятки русских, украинских, немецких, казахских, арабских и других имен из далекого прошлого и настоящего, чьим другом или учеником мне хотелось бы быть. Ну, а то, что двое наиболее почитаемых и оказавших на меня влияние личностей- Ю.Г.Басин и О.С.Иоффе- были евреями, это элемент случая, для меня счастливого.

Когда Олимпиад Соломонович работал профессором в Хартфорде, я попал к нему на лекцию по римскому праву, которая, естественно, проходила на английском языке. Во время прогулки после лекции Олимпиад Соломонович поделился мыслями об особенностях преподавательской работы в США, о трудностях, с которыми он столкнулся, начав преподавать в Америке. Основной сложностью был язык. Английская разговорная практика была мала. Идя на лекцию пешком, приходилось всю дорогу прокручивать в памяти текст предстоящей лекции. Во время лекции в вузах США принято задавать вопросы, и это была следующая трудность. Вопросы задавались в самой непринужденной форме: сокращенные, в которых для коренного американца отсутствующие части подразумевались, с использованием необычных идиом, с разной дикцией и акцентом. Понять вопрошающего было нелегко, а часто переспрашивать - неловко.

Еще одна вещь вызывала поначалу, по признанию О.С.Иоффе, у него дискомфорт. Это выставление в конце года студентами оценки работы преподавателя. Оценки О.С.Иоффе были высокими, но обязательно находились один-два студента, которые оценивали его лекции низко. Возможно, причиной этого был несовершенный английский язык или другие обстоятельства. Помню, как во время захвата «Норд-Оста» мы с женой были в Лондоне и какой-то весьма по виду приличный англичанин средних лет, услышав русскую речь, смотрел на нас с нескрываемой ненавистью, его не сильно успокоило и то, что мы из Казахстана. Он оказался бывшим морским офицером с твердым убеждением, что из России может приходить только зло. Вполне возможно, что и среди студентов О.С.Иоффе могли быть молодые люди с подобными взглядами.

Я сейчас нахожусь в том возрасте, когда О.С.Иоффе оказался в США. И пытаясь поставить себя на его место, сжимаюсь от одной только мысли, что пришлось бы приспосабливаться к иной методике преподавания, иному стилю общения со студентами и коллегами, не говоря уже о языке… Сколько, думаю, было бы допущено мной неудач, оплошностей, неуклюжестей, которые для сложившейся личности переносить было бы очень и очень дискомфортно. О.С.Иоффе выдержал все, и был в глазах учеников и окружающих на научной и нравственной высоте, но трудно представить, чего это ему стоило.

Зашел у нас разговор и о преимуществах педагогической работы в кафедральных условиях и индивидуально, как это принято в США.

«С точки зрения личного спокойствия, - заметил О.С.Иоффе, - лучше быть просто профессором. Но если у тебя есть интересы общения с коллективами: обсуждения, споры, тогда без кафедры не обойтись». «Вначале, -продолжал он,- мне это очень нравилось, отчитал, ушел. Потом я понял, что чего-то не хватает. Не хватает кафедрального коллектива. Так что трудно сказать, что лучше. Каждая система по-своему лучше. В США по-иному строится работа со студентами. Студент должен присутствовать у профессора в определенные дни. Это открывает широкую возможность общения студента с профессором. Студент приходит, задает любые вопросы.

Здесь нет научных студенческих кружков. У нас я присматривал на кружке трех-четырех, как мне казалось, талантливых студентов, определял тему доклада, потом обсуждал, но не всегда принимал, откладывал. Здесь сама система обязывает работать со студентом. У нас ни к чему не обязывает. У них нет аспирантуры. У них для младшего преподавательского состава берут наиболее выдающихся выпускников. И такой выбранный преподаватель совмещает работу с подготовкой диссертации на PhD. Потом защищает. Нет оппонентов. Тут только одно правило. По своей теме ты должен произвести обзор всей мировой литературы. Если ты что-нибудь пропустишь, диссертация может быть провалена».

Одну из характерных черт американского юридического образования О.С.Иоффе видел в его ярко выраженной прикладной направленности. То, что у нас является предметом теории права и гражданского права, в юридических школах США либо вообще не изучается, либо остается в тени. Поэтому такие вопросы, как деление норм на диспозитивные и императивные, виды правоотношений, категория причинной связи, предмет и метод правового регулирования и т.п. в учебном процессе не затрагиваются. В то же время, когда О.С.Иоффе, после годичного преподавания в Гарвардском университете, прибыл в Хартфорд, декан юрфака, узнав, что О.С.Иоффе вел в Ленинграде курс римского частного права, предложил ему, наряду с другими предметами, читать и этот курс. Этот предмет мог читаться только по выбору студентов. «Но кто запишется на него?» - спросил О.С. Иоффе. «Это уже не Ваша забота» - ответил декан. И на протяжении нескольких лет многие студенты этой юридической школы слушали такую неприкладную дисциплину, как римское право. Я думаю, что дело не только в том, что декан смог организовать студентов, но и в качестве самих лекций, в масштабе личности Олимпиада Соломоновича, благодаря которым американские студенты добровольно посещали необязательный для них курс. В силу этого ежегодный рейтинг школы, по мнению руководства, поднялся среди юридических школ США на несколько ступенек.

Добавить в список основных источников в Google

Гражданское законодательство. Статьи. Комментарии. Практика. Выпуск 33 (Алматы, 2009. Главный редактор - доктор юридических наук, профессор А.Г.Диденко)

Подтвердите, что вы не робот

Под редакцией

Доктора юридических наук, профессора А.Г.ДИДЕНКО

АВТОРЫ ВОСПОМИНАНИЙ О ПРОФ. О.С.ИОФФЕ

АВТОРЫ СТАТЕЙ

БЕЛЯНЕВИЧ Елена Анатольевна, доктор юридических наук, профессор Киевского национального университета им. Т.Шевченко (Украина)

МОРОЗ Светлана Павловна, доктор юридических наук, Каспийский общественный университет

З.ХЕНКИНА